потное лицо с открытым ртом и кончил быстро и сильно, с протяжным стоном, который не успел заглушить. Потом стоял, обмякший и дрожащий, с мокрой рукой и пустой головой.
Привел себя в порядок, потом умылся. Холодная вода. Долго. Вытер руки полотенцем. Глубоко вдохнул. Выдохнул.
Я вернулся к кровати. Она лежала на спине под одеялом и не двигалась. Дыхание было ровным и сонным. Я лёг на свою сторону и отвернулся. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, она слышит каждый удар. Она не могла не почувствовать, но я так и не знал, спала ли она всё это время.
Наступило утро.
Я проснулся от света. Шторы были неплотно задёрнуты, на полу лежала полоса солнца. Я лежал неподвижно и слушал её дыхание рядом. Оно было ровным. Я не поворачивался и не знал, спит она ещё или уже нет.
Матрас качнулся. Она проснулась. Я услышал, как она потянулась, одеяло зашуршало, а дыхание стало короче и бодрее.
Я открыл глаза. Она лежала на боку, лицом ко мне. Глаза — открытые, спокойные. Смотрела на меня.
Я не двигался.
Молчание — секундное, минутное, вечное. Она смотрела на меня, и лицо было спокойное, без улыбки, без напряжения. Я не мог прочитать этот взгляд. Не мог понять, что за ним — утро, или сон, или что-то, что она знала и я не знал.
Потом она сказала:
— Мне опять снился странный сон.
Помолчала и добавила тише:
— Только я не уверена, что это был сон.
Она сказала это тихо, без улыбки и без вопроса. Я не понимал, считает ли она это сном или знает, что произошло, и говорит так, чтобы я понял, но не напрямую. Или она правда ничего не помнит и просто рассказывает сон.
— Какой? — я услышал свой голос, и он звучал — ровно, нейтрально, и я не верил, что он так звучит.
Она не ответила сразу. Посмотрела на меня ещё секунду-две, потом отвела взгляд к потолку.
— Не помню, — сказала она. — Но сон был хороший.
Я отвернулся к окну.
— Хорошо, — сказал я. — Раз хороший.
Она встала. Натянула что-то — я не видел, не поворачивался, слышал шуршание ткани — и пошла в ванную. Дверь закрыилась. Вода включилась.
Я лежал и слушал, как в ванной шумит вода. Внизу живота было тепло и тяжело, а в груди — неприятно и тесно. Мне хотелось большего, но я стыдился этого желания и боялся его.
200 лет Бородино