боли, чтобы не издать ни звука, и держался из последних сил.
Ангелина потеряла остатки материнского контроля полностью. Внутри неё была только одна огромная, пульсирующая, мокрая пустота, которую он заполнял снова и снова до самого конца. Стыд ещё тлел где-то на самом краю сознания — горячий, тошнотворно-сладкий, запретный, — но он уже полностью смешался с наслаждением и стал его частью. Каждый раз, когда пальцы сына проходили по клитору, а член входил особенно глубоко, она чувствовала, как что-то тяжёлое и неотвратимое стремительно поднимается из самого низа живота. Она вцепилась одной рукой в спинку переднего сиденья так сильно, что костяшки побелели, другой — в запястье сына, и держалась, будто только эти две точки ещё не давали ей полностью раствориться.
Они почти ничего уже не видели и не слышали. Только жара их полностью соединённых тел. Только влажное, чавкающее скольжение. Только тяжёлый, запретный, животный ритм, который задавала дорога.
Анна на мгновение подняла глаза в зеркало заднего вида. Она увидела два ярко-красных лица, приоткрытые рты, странно напряжённые, почти судорожные позы. Ангелина была слишком низко наклонена, Сергей держал её слишком крепко.
На долю секунды ей показалось что-то... неясное, странное, не подходящее под обычную картину. Но жара в салоне была действительно чудовищной. Дорога адская. Сестра и племянник сидели друг на друге уже очень долго. Она моргнула, отмахнулась от смутного ощущения и снова уставилась на пыльную колею впереди.
— Вы там только не упадите мне на повороте, — бросила она весело и чуть охрипшим от пыли голосом. — До дома уже совсем рукой подать.
Никто не ответил. Только тяжёлое, сбитое, влажное дыхание доносилось сзади.
Особенно глубокая, почти жестокая яма подбросила машину резко и высоко. Ангелина на мгновение почти полностью оторвалась от него — почувствовала, как его член почти выскальзывает, — и тут же со всей силой собственного веса опустилась вниз.
Она насадилась на него до самого конца, глубже, чем когда-либо за эти минуты. Головка ударила в самую дальнюю точку. Ствол вошёл полностью. Её ягодицы плотно прижались к его бёдрам.
Сергей не выдержал. Он обеими руками с силой вжал ее бёдра в себя, прижал мать так крепко, будто хотел войти ещё глубже, чем позволяло тело, и кончил. Оргазм ударил тяжёлой, длинной, болезненной волной. Он изливался в неё бурно, сильными, протяжными пульсациями, заливая горячей, густой спермой самые глубокие места. Изо рта вырвался протяжный, низкий, беззвучный стон, который он в последний момент сумел задавить в горле. Он продолжал кончать ещё несколько долгих секунд, вжимаясь в неё всем телом, отдавая всё до последней капли.
В ту же самую секунду Ангелина сорвалась следом. Её тело резко выгнулось дугой. Глаза полностью потемнели и закатились. Она вцепилась одной рукой в спинку сиденья до хруста в пальцах, другой — в руку сына, и тихо, судорожно, сдавленно, почти плача кончила. Внутренние мышцы сжались вокруг его члена сильными, ритмичными, доящими спазмами — волна за волной, глубоко, неконтролируемо. Она кусала губы так сильно, что прокусила кожу, и только мелкая, быстрая, непрерывная дрожь всего тела выдавала, насколько мощно её накрыло. Жар, пустота, полнота, стыд и наслаждение слились в одно ослепительное, запретное белое пятно.
Они замерли, всё ещё полностью соединённые. Дыхание было тяжёлым, рваным, громким в относительной тишине салона. Грудь Ангелины тяжело вздымалась под его ладонью. Сергей чувствовал, как его сперма начинает медленно, густо вытекать из матери обволакивая его член вокруг ствола, стекая вниз. Ангелина чувствовала это же — горячее, густое, чужое и уже родное течение по внутренним стенкам и дальше по бёдрам.
Анна снова бросила короткий взгляд в зеркало, но увидела только два
Сочи-94