В первую секунду тело среагировало острее, чем голова. Между ног всё сжалось так сильно, что она едва сдержала короткий выдох. Ткань трусиков, уже полностью промокшая, липла к набухшим складкам киски. Жар, который до этого был просто тёплым, стал вдруг жгучим, тянущим, почти ноющим. Он поднялся от самой точки контакта вверх по животу густой волной и заставил внутренности дрогнуть. Соски затвердели так резко, что ткань лифчика начала неприятно и сладко царапать их при каждом дыхании.
Сразу за телесной реакцией пришёл стыд. Он ударил в лицо, в шею, в грудь горячим приливом крови. Щёки запылали. Под ложечкой стало тошнотно-сладко. Внутри вспыхнул короткий, материнский ужас: «Что я делаю... это же Серёжа...».
Но тело уже не слушало. Оно продолжало чувствовать. Каждый следующий ухаб заставлял твёрдый член сына медленно проезжать вдоль клитора сквозь мокрую ткань. Скольжение было горячим, чуть шероховатым от ткани и невыносимо точным. Влажность размазывалась, становилась обильнее. Жар углублялся, превращался в тяжёлый, пульсирующий голод, который требовал заполнения.
Внутренняя борьба вспыхнула остро, но уже неровно. Одна часть её — та, что была матерью, — ещё пыталась напрячь бёдра, приподняться, создать хотя бы миллиметр пространства. Другая часть — более тёмная, голодная, давно запертая — только сильнее расслабляла мышцы, позволяя весу опуститься глубже, принимая это давление полнее.
Она поймала себя на том, что пальцы впиваются в спинку водительского кресла до боли. Что дыхание стало коротким и поверхностным. Что она больше не пытается отстраниться по-настоящему. Стыд всё ещё горел на коже. Но теперь он уже не защищал. Он смешивался с возбуждением в одну густую, запретную, почти нестерпимую смесь. И чем яснее Ангелина осознавала, чей именно твёрдый, горячий член сейчас трётся о неё, тем сильнее эта смесь раскалялась.
Она всё ещё могла остановить. Ещё могла сказать хоть слово. Но на очередной кочке её бёдра снова опустились сами — медленно, тяжело, полностью — и мысль «это мой сын» в этот момент уже не останавливала. Она только делала каждое скольжение, каждую пульсацию, каждую новую каплю влаги между ног острее и безжалостнее.
Анна бросила через плечо весёлую реплику:
— Ну как вам там? Живы ещё?
Ангелина ответила с задержкой, голос вышел низкий и чуть срывающийся:
— Живы... Просто сильно трясёт.
Сергей молчал. Его пальцы уже жёстко удерживали её бёдра, вжимаясь в мягкую горячую плоть на каждом ухабе, не давая ей отстраниться даже на миллиметр. Он всё ещё пытался бороться. Но тело давно победило. А Ангелина теперь с каждой кочкой всё яснее чувствовала, как твёрдый член сына трётся о неё сквозь мокрую ткань — и это знание медленно, глубоко и бесповоротно открывало в ней ту самую тёмную, голодную пустоту, которую уже невозможно было запереть обратно.
Дорога становилась всё хуже. Кочки шли одна за другой — жёсткие, глубокие, с короткими провалами между ними. «Нива» подбрасывала заднюю часть кузова регулярно, и каждый толчок теперь работал как медленный, точный механизм, который больше не оставлял пространства для притворства.
Ангелина уже не могла сидеть ровно. Её тело слегка пружинило. Бёдра поднимались на долю секунды и опускались снова — мягко, тяжело, полностью принимая его.
Мысль ещё пыталась пробиться:
«Это мой сын...»
Но тело перекрывало её мгновенно. Между ног стоял плотный, горячий, полностью твёрдый ствол. С каждым ухабом он проезжал вдоль набухших, мокрых складок сквозь тонкую ткань трусиков. Скольжение стало длиннее, глубже, почти мучительным. Влажность размазывалась, становилась обильной, текучей, горячей. Жар поднимался густыми, тяжёлыми волнами от клитора вверх по животу, заставляя внутренности сжиматься вокруг пустоты, которая уже ныла. Дыхание сделалось коротким и поверхностным. Румянец заливал щёки, шею, спускался
Эпидемиус. Часть 3: Подарок судьбы