долгими и тяжелыми. Двойня — мальчик и девочка, которых мы назвали Марком и Милой. Павел снимал все: мои схватки, потуги, момент появления головки Марка, первый крик Милы. Его лицо было залито слезами счастья. Доктор Игорь Сергеевич в этот момент был образцом профессионализма. Ни одного лишнего взгляда, ни одного лишнего прикосновения. Он принял детей, перерезал пуповины, отдал их медсестрам. И только когда все уже было кончено, и я, обессиленная, лежала на родовом столе, он, наклонясь будто бы проверить что-то, прошептал мне на ухо, пока Павел восхищенно разглядывал детей:
— Твое тело совершило чудо. И было божественным все эти месяцы. Спасибо.
После возвращения домой началась новая жизнь — бессонные ночи, пеленки, смеси. Но в нас, в моем теле и в Павле, проснулась какая-то дикая, первобытная энергия. Как будто запрет был снят. Как будто факт материнства, достигнутого таким извращенным путем, дал нам карт-бланш на любую похоть.
Мы трахались как сумасшедшие кролики. В любое время суток. Пока дети спали в соседней комнате. На кухне среди банок со смесями. В ванной, где сушились пеленки. Мое тело, изменившееся после родов — более пышное, с растяжками, с еще не ушедшим полностью животом — сводило его с ума. Он любил ласкать шрам от кесарева, целовать его, говорить, что это знак нашей победы.
Его похотливость стала безудержной. Он мог разбудить меня среди ночи, залезть под одеяло и начать вылизывать мою еще не восстановившуюся до конца киску, жадно, громко, пока я, полусонная, стонала, впиваясь пальцами в простыни. Он обожал позу сзади, когда мог видеть, как двигаются мои ягодицы, как колышется живот. Он кончал в меня каждый раз, обильно, как будто помешанный на идее продолжения, хотя мы знали, что больше детей не хотим. Иногда он просто смотрел, как его сперма вытекает из меня на простыню, и лицо его становилось задумчивым, серьезным.
— Он там был, да? — спросил он как-то раз после особенно жаркой ночи, лежа рядом и куря у открытого окна. Дети мирно сопели в своей комнате. — Твой гинеколог.
Я замерла. Он не смотрел на меня, глядя в ночное небо.
— Я... — начала я.
— Не надо, — он перебил меня тихо. — Я видел. Не всё. Но чувствовал. По тебе. По тому, как ты иногда смотрела на него. И как он смотрел на тебя.
Он повернулся ко мне. В его глазах не было злости. Была усталая, странная понимающая грусть.
— Он дал мне детей, — сказал Павел. — Пусть даже не своими генами. Он помог им появиться. А ты... ты прошла через всё. Всё, что я не мог дать. И теперь ты здесь. Моя.
Он притянул меня к себе, его губы обжигали мое плечо. Его рука опустилась между моих ног, нащупала влажность.
— И теперь ты только моя, — прошептал он, входя в меня снова, медленно, властно, заполняя собой всё пространство, которое когда-то занимали другие. — Моя мать моих детей. Моя шлюха. Моя святая. Всё в одном.
Я обвила его ногами, принимая его, чувствуя, как нарастает новый виток безумия. Мы любили друг друга в той жестокой, сложной, грязной и святой связи, что сплела наша жизнь. Под утро, когда дети проснулись на первое кормление, мы все еще были сплетены, липкие от пота и спермы, улыбающиеся друг другу уставшими, счастливыми улыбками сумасшедших кроликов, нашедших, наконец, свою нору.
Заграница