Моя левая рука взяла протянутую руку, правая легла на талию девушки.
Музыканты играли нечто среднее между вальсом и кадрилью, и всякий танцевал, как умел.
— Ирен, ты можешь отрицать, но я ведь вижу. Скажи мне, что происходит.
— Ничего, - снова соврала она. – А что-то произошло.
Но в свете факелов я рассмотрел слезы в ее глазах. Нужно было какой-то толчок, мелкий камешек, чтоб вызвать прорыв.
Тут меня осенило: когда кавалеры разбирали девушек для танца, никто к ней не подошел.
— Это потому, что тебя никто не пригласил танцевать?.. Это такой пустяк.
И это был тот самый камешек.
— Дядя, я хочу уехать...
Ее слова меня ошарашили, я даже пропустил такт и наступил ей на ножку. Она вряд ли это ощутила, поскольку вдруг уткнулась мне в плечо, и беззвучно зарыдала.
— Куда? Почему?.. – пробормотал я.
— Куда угодно. Назад в Германию. Меня здесь не любят.
Я вел ее через танец, ощущая под тонкой тканью горячую упругую плоть. Верно, в иных обстоятельствах меня бы это взволновало, но тогда судорожно рассуждал.
В самом деле: танец – это пустяк. Беда была глубже. Я вспомнил, что последнее время Ирен превратилась в домоседку. Она не сбегала вечерами, я больше не видел ее с кавалерами.
И тут я ощутил себя слепцом. Эти мерзавцы отвергли Ирен. Она была для них чужой, отличающейся от их мерок красоты: слишком худощава, слишком бледнокожая, с маленькой грудью. Экзотическое существо, которое можно продегустировать, но затем вернуться к привычному.
Безусловно ей не грубили, не смеялись в лицо. Даже были вежливы и услужливы – все же это была племянница господина сегундо капитайо
Конечно, я не мог своей властью распорядиться, чтоб какой-то солдат стал ее кавалером. Да и не хотел я того: в моих глазах мои подчиненные были жалкой деревенщиной, которых только мое воздействие превратило в что-то годное. Не такой партии я хотел для любимой племянницы.
— Ирен, милая... - пробормотал я. – Они негодяи, и что хуже – дураки. Они не рассмотрели чудо. Не рассмотрели бриллиант среди бутылочных осколков.
Ирен подняла свое лицо от моего мундира и посмотрела в мои глаза, как мне показалось, с надеждой.
У меня не было иного выхода, как поцеловать. И она ответила на поцелуй, потянула свои губки к моим.
Как можете догадаться, это не был наш единственный поцелуй. Но первый остается в памяти, ведь так?.. Остается, каким бы он ни был. Первый не был неудачным, скорее, он был невинным. Наши губы просто соприкоснулись, и некоторое время мы их держали прижатыми.
Я все также вел Ирен, чувствуя ее дыхание, чувствуя ее сердцебиение под своей ладонью...
И так продолжалось достаточно долго, и длилось бы дальше, но музыканты прервали игру, отложили инструменты, чтоб промочить горло.
В тот вечер мы танцевали еще, только я и она.
****
Неудавшаяся рыбалка
Поцелуй не много изменил в нашей жизни.
Появилась какая-то тайна, ниточка, тонкая, словно дыхание, скромная, как и поцелуй.
Но я стал больше общаться с племянницей.
Разрешал ей рыться в моей библиотеке, рассказывал что-то веселое о своей учебе, что-то грустное - о войне. Научил ее работать на телеграфном ключе – уж не знаю, зачем ей было это знание.
Ответно Ирен мне рассказала, что в Германии она мечтала пойти учиться на доктора. Однако здешняя природа ее столь увлекла, что она стала исследовать окружающую местность, собирала гербарии, бегала за бабочками с сачком. И в результате сообщила мне, что желает стать учёным-натуралистом. В Пунта-Виктории имелся туземный университет, куда Ирен стала готовиться поступать. Но прежде, разумеется, ей стоило бы подтянуть местный язык.
Пока она стала писать заметки о местной природе и отсылала их в Германию. И я
горячий июль (продолжение)