Ирина Степановна зашла в гости, как всегда, с тремя пирогами и таким видом, будто несла на собственных плечах все скорби мира. Дочь Алена бросилась к ней на шею, потом помогла снять пальто. Александр из кабинета, услышав шум, тяжело вздохнул и отложил отчет. Еще один вечер в обществе тёщи.
— Саш, не хмурься, — Алена влетела к нему, прикрыв дверь, и обняла сзади, упершись подбородком в плечо. Ее голос стал мягким, интимным. — Она так одинока, папочка. Папа умер шесть лет назад. Она… она сохнет. Смотри, какая она стала нервная.
— Она всегда была нервной, — проворчал Александр, но рука сама потянулась погладить пальцы жены на его груди.
Ужин прошел в привычном ключе: Ирина жаловалась на давление, на соседку, на цены, отодвигала еду на тарелке и пила чай с таким видом, будто это была полынь. Но Александр, присмотревшись, увидел то, о чем говорила Алена. Не просто нервозность, а какое-то внутреннее напряжение, которое сквозило в каждом жесте, в том, как она слишком быстро поворачивала голову на любой звук, как ее пальцы беспокойно перебирали край скатерти. В ее глазах, обычно строгих и оценивающих, сегодня читалась глубокая, затаенная тоска. Тоска по чему-то утраченному. По прикосновениям. И ему стало неловко, почти стыдно, за свое раздражение.
Помыв посуду, Алена завела мать в гостиную, усадила на диван и села рядом, поглаживая ее по спине. Александр устроился в кресле с книгой, но не читал.
— Мам, тебе нужно расслабиться. Куда делась моя веселая мама, которая танцевала на моей свадьбе? — спросила Алена, и голос ее дрогнул.
Ирина Степановна сжала губы, отвела взгляд в окно, в черное осеннее небо.— Какие танцы, Леночка. Жизнь проходит. Силы не те. И ничего в жизни уже не радует.
Она говорила тихо, но каждое слово падало в комнате тяжелым грузом. Александр почувствовал неожиданный укол жалости, смешанной с неловкостью. Он встал, подошел к буфету, налил три бокала коньяку.— Выпьем, Ирина Степановна. За… за хорошее.
Она взяла бокал с удивлением, выпила залпом, содрогнулась и закрыла глаза. Когда открыла, в них стояли слезы.— Простите. Глупость.
Алена обняла ее крепче и вдруг, глядя прямо на мужа через комнату, сказала четко и ясно:— Маме не хватает мужского внимания. Физического. Она… она в анабиозе. Она засыхает. Я это вижу каждый день.
Ирина ахнула и попыталась встать, но дочь удержала ее.— Лена! Что ты говоришь при Александре!
— При Александре, — повторила Алена, и ее голос стал низким, вкрадчивым, каким он бывал только в их самые интимные моменты. — Саш. Ты видишь то же, что и я. Ты же не слепой. Ей плохо.
Александр замер с бокалом в руке. Мысль, дикая, нелепая, мелькнула где-то на краю сознания и тут же испарилась от нереальности. Он промолчал.
— Ты сильный, красивый мужчина, — продолжила Алена, и теперь ее слова были обращены прямо к нему, в них звучала не просьба, а какое-то странное, властное убеждение. — У тебя есть то, что ей нужно. Что ей жизненно необходимо. Просто… поделиться. Подарить ей немного тепла. Нежности. Удовольствия.
В комнате повисла гробовая тишина. Ирина Степановна сидела, опустив голову, ее уши пылали алым румянцем. Она не отрицала. Не кричала. Она… замерла в ожидании.
— Ты предлагаешь мне… с твоей матерью? — выдавил наконец Александр. Его собственный голос показался ему чужим.
— Я предлагаю помочь близкому человеку, — поправила Алена. — Самому близкому для меня. Я не смогу смотреть, как она медленно угасает. А ты… ты можешь зажечь в ней жизнь. Я знаю, ты можешь. Я видела, как ты смотришь иногда. На ее ноги. На
Однажды на службе