ее грудь, когда она в том бикини на даче. Она в пятьдесят два выглядит на сорок. И тело… у нее прекрасное тело, Саша. Ты же сам говорил.
Он говорил. Пьяным шепотом на кухне после дачного сезона: «У твоей мамки, прости господи, ноги как у двадцатилетней». И Алена тогда рассмеялась, а не обиделась.
Теперь она встала и подошла к нему. Взяла его лицо в свои ладони.— Я люблю ее. И люблю тебя. И я хочу, чтобы вы оба были счастливы. Чтобы она снова почувствовала себя женщиной. С тобой. С нами.
«С нами». Это слово повисло в воздухе. Оно было еще более немыслимым, еще более греховным и оттого невероятно сладким.
Александр посмотрел на Ирину. Она подняла на него глаза. В них не было ни ужаса, ни отвращения. Там была жадная, голодная надежда. И стыд. И дикое, немое согласие. Она медленно, почти незаметно кивнула. Один раз.
Его колеблющееся «нет» застряло в горле. Он видел мучения этой женщины. Видел безумную, извращенную, но искреннюю заботу своей жены. И почувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями условностей и страха, шевельнулось темное, мощное, мужское любопытство. Желание. Желание обладать. Не только молодой женой, но и ее матерью. Взять то, что запретно. То, что принадлежало другому поколению, другому мужчине.
— Я… я не знаю, — хрипло сказал он.
— Никто не торопит, — прошептала Алена и поцеловала его в губы, долго, влажно, так, чтобы мать все видела. Потом она отвела его руку и положила ее себе на грудь. — Но сегодня… сегодня мама останется ночевать. У нас же свободная гостевая.
Ночь наступила мучительно медленно. Александр лежал рядом с Аленой, слушая ее ровное дыхание. Но он знал, что она не спит. Потом она встала, накинула шелковый халат и вышла из комнаты. Он услышал тихий разговор в гостиной. Шепот. Потом шаги — две пары — по коридору в сторону второй спальни.
Через полчаса его дверь тихо открылась. Вошла Алена. А за ней, робко, словно тень, Ирина Степановна. Она была в длинной ночной рубашке из тонкого батиста, которая просвечивала в свете ночника, очерчивая высокие, все еще упругие груди, узкую талию. Ее обычно собранные в тугой узел волосы теперь лежали тяжелой темно-русой волной на плечах. Она смотрела в пол.
— Она боится одна, — сказала Алена простым тоном. — У нее опять давление. Ляг, мама.
Ирина, не говоря ни слова, скользнула под одеяло с другой стороны от Александра. Он лежал как парализованный, чувствуя тепло двух женских тел: знакомое с одной стороны и новое, тревожное — с другой. Запах Алены — цветочных духов. И новый запах — чистого мыла, ванильного лосьона и чего-то еще, глубокого, женского, материнского.
Первой нарушила тишину Алена. Она повернулась к Александру и начала целовать его, открыто, слышно, обвивая его шею руками. Потом ее рука потянулась через него, к матери.— Мам, помоги. Раздень его.
Ирина замерла. Потом ее тонкие, прохладные пальцы коснулись его футболки. Она стянула ее через голову. Дыхание ее стало прерывистым. Алена тем временем расстегнула его штаны и помогла их стянуть. Александр лежал обнаженный между ними, его член, уже полувозбужденный от этой безумной ситуации, начал быстро наливаться кровью, становясь твердым и тяжелым.
— Видишь, мама? — тихо сказала Алена, дотрагиваясь до него. — Видишь, как он хочет? Он хочет тебя. Он уже давно хочет.
Ирина ахнула, увидев его величину. Ее рука дрогнула, но потом, будто против ее воли, потянулась и коснулась горячей, бархатистой кожи его ствола. Легко, почти благоговейно.
— Он такой… большой, — прошептала она, и в ее голосе прозвучал давно забытый трепет.
Антре и йух.