Никита не помнил, когда в последний раз вставал с кровати с желанием что-то делать. Последние недели он жил в вязком, наполненном апатией и внутренним напряжением тумане: спал до вечера, просыпался, от затёкшего тела, открывал очередную банку колы, тупо смотрел в потолок. Уже ничего не помогало. Ни просмотр порно, ни мастурбация. Пустые банки катились под ногами, как жестянки в канаве, и он даже не удосуживался их собрать.
Настя вошла без стука — в половине шестого, в лёгком летнем платье, с уже подсохшими после душа волосами. Ей было сорок два, и она выглядела так, как выглядят женщины, за которыми оборачиваются на улице и которые это давно перестали замечать. Высокая, с той тяжёлой, зрелой статью и стройностью, что не имеет ничего общего с худобой: широкие бёдра, узкая талия, длинные ноги с крепкими икрами, и грудь — огромная, тяжёлая, натуральная, колышущаяся под тонкой тканью при каждом шаге, с крупными тёмно-розовыми сосками, которые проступали сквозь платье, потому что дома она никогда не носила бюстгальтер. Белые волосы, стянутые в небрежный узел, зелёные глаза, линия носа с лёгкой горбинкой, тёплые, чуть припухшие от жары губы. Загар ложился на неё очень ровно и красиво, оставляя только белые полоски от купальника на плечах и бёдрах.
— Шесть часов, Никита. Шесть. — Она носком босой ноги отодвинула банку. — Оу! Ну и беспорядок ты тут устроил! Я просила тебя тут убрать всё.
Он что-то промычал в подушку и повернул к ней голову.
— Я не уйду. — Она упёрлась руками в бёдра. — И не смотри на меня так, будто я тебя убиваю.
Он и не смотрел так. Он смотрел на её бёдра, на то, как подол натягивается, когда она двигается. Кровь прилила так резко и так знакомо, что он инстинктивно подтянул колени, пряча вставший член под простынёй.
— Ладно. — Настя вздохнула, сдаваясь, и опустилась на колени перед разбросанными вещами. — Просто помоги мне, убирай за собой хоть иногда сам. Пожалуйста.
Она повернулась спиной, наклонилась, подбирая футболки и разбросанные банки, — и платье обтянуло её задницу так плотно, что ткань натянулась до белизны по шву. Огромная. Круглая, тяжёлая, с двумя глубокими ямочками над ягодицами и с отчётливой линией между половинками, что уходила под подол и обрывалась в темноте. Она потянулась дальше за носком, ноги чуть раздвинулись, половинки разошлись — и он увидел под платьем узкую светлую полоску трусов, врезавшуюся в пах.
Никита сглотнул. Член дёрнулся, снова ткнулся вверх, и под простынёй стало тесно и жарко.
— Твой отец в командировке до конца недели, — сказала она, не оборачиваясь. — Хочу хоть раз за сто лет провести больше времени с сыном. Как люди. — Она встала, выпрямилась, отбросила волосы с шеи. — Через пять минут жду тебя у бассейна. И принеси мне витамины, они в верхнем ящике на кухне, красная банка. Понял? Красная.
— Понял, — выдавил он.
Настя ушла. Он лежал ещё минуту, глядя в потолок, потом всё-таки встал, натянул шорты, поплёлся на кухню — и, открыв верхний ящик, тупо уставился на две банки. Красная нашлась быстро. Но рядом стояла белая, с надписью, которую он читал целую вечность, пока не сложил по слогам: «снотворное, 5 мг, по одной таблетке перед сном».
Отвернулся и машинально взял белую. Не специально. Просто рука сама нащупала крайнюю.
Настя лежала на шезлонге у воды, на животе, подставив спину солнцу. Купальник — две тонкие тёмные полоски, едва держащиеся на теле: завязки на шее, завязки на бёдрах, и между ними — вся она, от лопаток до ямочек
Недотрога оказалась жаркой сучкой.