Над Римом небо алело от крови гладиаторов и закатов, а под ним — в тени мраморных колонн — пили густое вино и наслаждались жизнью, которую дарили им боги и рабы...
Глава 1. Деревянный фаллос
Храм Весты пах холодным камнем и старым ладаном. Здесь, в самом сердце Рима, даже летний зной не мог прогнать эту вечную сырость. За толстыми стенами шумел Форум: торговцы перекрикивали друг друга, гремели колёса повозок, кто-то ругался с погонщиком мулов. Но сюда, к алтарю, доходило лишь далёкое, приглушённое эхо. Я стояла на мраморном полу босиком — сандалии велели снять у входа. Моя туника соскользнула с плеч и лежала у ног белой льняной лужей. Я чувствовала себя голой, хотя на мне оставалась ещё одна одежда — тонкая, почти прозрачная нижняя туника, которую выдала служанка.
Страх — липкий и холодный — жил где-то под рёбрами. Но рядом стояла Ливия, и её присутствие придавало мне сил. Я смотрела на сестру краем глаза и в который раз замечала, как она изменилась за три года. Ливия была выше меня на целую ладонь — тогда, в детстве, мы были почти одного роста, но теперь я едва доставала макушкой до её плеча. И плечи у Ливии уже не девичьи, а округлые, женские, с той мягкой полнотой, которая приходит с годами. Её грудь под белой туникой вздымалась спокойно и ровно — без той лихорадочной дрожи, что сотрясала мою собственную. У Ливии и кожа была другой: не бледной, как мрамор статуй, а тёплой, с лёгким загаром, будто она никогда не знала страха. И её руки — я заметила, как она поправляет складку на моём плече, — руки эти уже не детские, с крепкими пальцами, знающими, как сжимать поводья, как брать чашу с вином, как распоряжаться слугами без малейшей робости. А в складках её губ застыла та самая улыбка — чуть насмешливая, чуть усталая, которую я раньше не понимала, а теперь начинала угадывать. Улыбка женщины, которая уже знает, что будет дальше, и которой это знание давно приелось.
Я вспоминала, как мы шли сюда через Форум. Отец — Марк Корнелий Сципион, сенатор, человек, перед которым дрожали провинции и трепетали вольноотпущенники, — провожал нас до самых ворот храма. Я помнила его тяжёлую ладонь на моём затылке — жест, одновременно благословляющий и собственнический. Отец был высок, даже слишком высок для римлянина, с плечами, которые не сгибались под тяжестью лет, хотя в его коротко стриженных волосах уже серебрилась седина. От него пахло терпким вином, дорогим маслом и ещё — кожей военного пояса, который он носил даже в мирное время, напоминая всем, что когда-то служил в войске. Глаза у отца были тёмные, глубокие, как два колодца, и когда он смотрел на нас, в них мелькало что-то странное: смесь гордости, нетерпения и суровой нежности, которую он никогда не выражал словами.
— Идите, — сказал он, и голос его прозвучал как приказ, хотя он редко повышал тон. — Вернитесь настоящими римлянками. Наш род, Сципионы, должен быть достоин своего имени.
И он коснулся пальцами наших лбов — так отец благословлял нас по старому семейному обычаю. Тогда я заметила, как блеснул его тяжёлый перстень-печатка. Казалось, даже этот кусок металла обладал властью — достаточно одного оттиска, чтобы чья-то судьба изменилась.
Я помнила, как Ливия спросила отца:
— Зачем всё это?
И он ответил тихо, но так, что мне показалось: его услышали даже у дальних колонн:
— Потому что римлянка должна знать своё тело. Потому что мужчины Рима не хотят нежных цветочков, которые падают в обморок от первого
Моё сердце всегда с тобой!