лицо отца, суровое и довольное одновременно: он стоял у дверей храма, провожая меня, и сказал: «Иди, дочь. Вернись настоящей римлянкой». Его голос всё ещё звучал в моих ушах — низкий, рокочущий, как дальний гром, — и в этом голосе не было ни капли сомнения. Он знал, что правильно. Он всегда знал.
— Расслабься, — шепнула Ливия. — Я здесь.
Жрица приступила к обряду. Я старалась слушать её спокойные распоряжения, но слышала прежде всего своё дыхание и далёкий гул Форума за стенами. Когда стало больно, я резко вдохнула, сжала кулаки. Слёзы — нет, я не заплачу, я не посмею опозориться перед сестрой и жрицами, — но что-то мокрое всё равно скатилось по моей щеке. Я упрямо смотрела в пол. Мрамор под ногами оставался всё таким же холодным.
— Тише, — сказала жрица. — Тише. Всё позади.
Я открыла глаза. Жрица улыбалась мне — той самой улыбкой, с которой смотрят на ребёнка, сделавшего первый шаг. На алтаре догорала лампада; рядом лежал кусок ткани с едва заметным следом крови. Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. А за стенами храма всё так же шумел Рим. Купцы торговались, скрипели повозки, чужая жизнь шла своим чередом. Для них ничего не произошло. Для меня — словно что-то переменилось навсегда.
— Вот и всё, — сказала Ливия, подходя ближе и обнимая меня за плечи. — Ты молодец. Теперь ты выдержала то, чего так боялась. Отец будет доволен.
Я хотела что-то сказать, но в горле стоял ком. Чувствовала странную смесь стыда, облегчения и... смутного любопытства. Что-то внутри меня изменилось. Я не могла объяснить, что именно. Да и кому бы я это объяснила?
Ливия перехватила мой взгляд и тихо рассмеялась. В этом смехе я услышала то, чего раньше не замечала — или не хотела замечать: терпеливую, почти кошачью уверенность старшей сестры, которой некуда спешить, потому что время теперь работает на неё.
— Со временем, сестрёнка, — шепнула Ливия и осеклась. — Со временем ты всё поймёшь.
Она замолчала. Не договорила. Просто отступила на полшага и посмотрела на меня сверху вниз, чуть склонив голову, с той самой полуулыбкой, которая одновременно обещала и скрывала. В глазах Ливии — старый, выцветший огонь, который уже не грел, но всё ещё мог обжечь.
Я сглотнула. Не знала, что должна ответить. Или должна ли вообще. Но внутри, где-то глубоко под стыдом и усталостью, шевелилось что-то тёмное, запретное — любопытство, которое я боялась назвать своим.
Ливия видела это. Она видела всё. Но молчала. Потому что знала: со временем — а время теперь у неё есть — я сама сделаю следующий шаг.
Два года прошло с того дня в храме. Два года уроков, наставниц, греческого, музыки... Два года, в течение которых Ливия не заговаривала о том вечере, только иногда бросала на меня тот самый взгляд — понимающий, терпеливый, выжидающий. И вот теперь учёба кончилась. Мне было восемнадцать. Я больше не обязана была вставать на рассвете к грамматику, не должна заучивать строки Гомера, не обязана упражняться на кифаре до боли в пальцах. Я была свободна. И эта свобода, которую я так ждала, вдруг оказалась пустой, как атрий без гостей. Дни потянулись длинные, тихие, ничем не заполненные — утро, прогулка, рукоделие, ужин с отцом, сон. Два года я ждала этой свободы. И теперь не знала, что с ней делать.
Ливия знала. Ливия всегда знала.
В то утро мы снова были у храма — пришли с благодарственным приношением по случаю окончания моей учёбы. Теперь я спускалась по его мраморным ступеням совсем другим
Тихие игры