испытания. Вы — сенаторские дочери. Вы должны быть твёрже мрамора.
И добавил уже почти шёпотом, глядя на Ливию с той странной, понимающей усмешкой, которую я тогда не разгадала:
— Ты знаешь, о чём я говорю.
Ливия покраснела. Или мне показалось?
— Дыши, — шепнула Ливия, касаясь пальцами моего плеча. — Это просто обряд, Валерия. Женщины нашего рода проходили через это. И отец, сам сенатор, настаивает, чтобы мы чтили древние обычаи. Помнишь, я тебе рассказывала?
Я кивнула, хотя в горле пересохло. Ливия рассказывала. Три года назад она тоже стояла здесь, на этом самом месте. А до неё — мать, и бабка, и, если верить семейным легендам, женщины столь знатные, что их имена произносили шёпотом. Традиция, которую чтили в нашем роду с незапамятных времён. Отец называл её обрядом перехода к взрослой жизни и уверял, что он избавляет девушку от страха перед будущим. Чтобы подготовить. Чтобы укрепить дух. Чтобы... я уже не помнила, зачем ещё. В голове шумело от страха, но я держалась, потому что рядом была Ливия, а отец ждал нас сегодня за ужином. Он будет спрашивать, как прошёл обряд, и я должна ответить твёрдым голосом.
Деревянный фаллос, думала я, и от этой мысли делалось не по себе. Я видела его издалека — он лежал на алтаре, полированный, тёмный, с вырезанной на основании древней латинской надписью. Он был старше меня на сотни лет. По крайней мере, так рассказывали дома. Ему приписывали силу старой семейной святыни. И почему-то это пугало меня даже больше, чем сам предстоящий обряд.
— А если мне будет больно? — спросила я почти беззвучно.
Ливия легонько сжала моё плечо, и голос её стал мягче, но в нём слышалось что-то похожее на нетерпение — как у старшей, которая знает дорогу и подгоняет младшую:
— Если будет больно, скажи жрице. Она знает, что делает. — Ливия наклонилась к самому моему уху, и её дыхание защекотало кожу. — А главное, Валерия, это правильно. Отец не стал бы посылать нас сюда, если бы сомневался.
Из дальнего угла храма донеслось шарканье шагов. Три жрицы в белых одеждах вышли из тени, волосы их были стянуты повязками. В руках у старшей — лампада с маслом. Она поставила её рядом с алтарём, и пламя осветило деревянный предмет, сделав его гладкую поверхность почти живой. За колоннами горели другие светильники; их огонь дробился на полированном камне, словно храм дышал своими собственными, медленными вздохами.
Я сглотнула. Пальцы сами собой сжались в кулаки.
— Встань ровно, — велела старшая жрица голосом, не терпящим возражений. — Слушай мои указания и скажи, если почувствуешь боль.
Ливия отступила на шаг, но продолжала стоять рядом — наблюдательница, поручительница. Я чувствовала на себе её взгляд: внимательный, слегка насмешливый, но без злобы. В нём было что-то вроде гордости — я тебя привела, я тебя поддержу.
Мрамор под ступнями был ледяным.
— Хорошо, — произнесла жрица, и это прозвучало почти как похвала.
Жрица взяла с алтаря древний предмет и приготовила его к обряду. Я заметила, как уверенно двигались её руки: без суеты, без лишних слов. Она делала своё дело с тем же бесстрастием, с каким наши домашние врачи осматривали больных. Но мне от этого легче не становилось. Я снова посмотрела на огонь и отвела глаза.
— Закрой глаза и думай о чём-нибудь приятном, — сказала Ливия за моей спиной. — О море, о садах на вилле, о чём угодно, только не о страхе.
Я закрыла глаза. Пыталась представить сады — кипарисы, фонтаны, прохладную тень, — но вместо этого видела только алтарь, пламя и тёмное дерево. И
Когда фантазия стала явью