покороче, то в топе, то в халате нараспашку, когда уже стемнело, то в купальнике, когда все шли к бане. Ильдар крякал, отводил глаза, краснел, начинал шутить громче нужного — и это было видно невооружённым глазом. А Ринат сидел рядом, смотрел на всё это и чувствовал себя хозяином.
Потому что Ильдар мог только смотреть. А он, Ринат, мог её трахнуть. Когда хотел. Где хотел. Стоило только позвать.
Однажды вечером, когда Ильдар пошёл в летнюю кухню за телефоном, а мать как раз вышла туда за чем-то, Ринат вошёл следом. Она стояла спиной, у полки, и он, не долго думая, прижался к ней сзади и поцеловал в шею. Она тихо охнула.
— Ты чего, Ильдар же рядом, — зашептала она.
— И пусть, — сказал Ринат и потянул зубами за резинку её топа.
Он успел расстегнуть ей лифчик, когда дверь скрипнула. Ильдар стоял на пороге с телефоном в руке и смотрел на них круглыми глазами.
— Тёть Лил... — протянул он. — А вы чего...
Мать выпрямилась, одёрнула топ, попыталась сделать лицо. Ринат стоял рядом, довольный, и смотрел на брата сверху вниз, хотя были одного роста.
— А мы... — начала мать и запнулась.
— Мы тут это, — сказал Ринат. — За витаминами.
Ильдар переводил взгляд с неё на него и обратно. И по его лицу было видно: он понял, что что-то не так, что тут что-то есть, но что именно — не понимает и не решится спросить.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я потом зайду.
И вышел. А Ринат, оставшись, притянул мать обратно и закончил начатое.
Позже, когда Ильдар всё-таки вернулся, он долго косился, мялся, а потом спросил:
— Тёть Лил, а можно нескромный вопрос?
— Можно, — сказала она, и Ринат заметил, как она напряглась.
— Вы так похудели вообще... Как вам удаётся? — и он засмеялся, довольный своей шуткой.
Мать выдохнула и засмеялась вместе с ним.
— Спорт, Ильдарик. Спорт и режим.
Но когда Ильдар отошёл, она глянула на Рината и тихо, одними губами, сказала:
— Придушу.
— Не придушишь, — так же тихо ответил он.
И она не придушила.
Так и пошло. Дом, двор, баня, гости, машина — везде, где можно было урвать минуту и где рядом был риск. Ринат уже не мог иначе: ему нужен был этот привкус, когда сердце колотится не только от неё, но и от страха, что вот-вот откроется дверь, что вот-вот раздастся отцовский бас. Он даже стал получать удовольствие от того, как мать шипит на него: «Да тише ты, он же услышит», — и как потом, уже после, лежит вся красная, разбитая, и смотрит на него то ли с укором, то ли с благодарностью.
Однажды они почти попались. Отец вернулся с объекта не в девять, как обещал, а в восемь, и они не успели. Ринат услышал, как хлопнула калитка, и скатился с матери на пол, подхватил штаны, а она, голая, кинулась искать халат. Отец вошёл в дом как раз в тот момент, когда Ринат выходил из спальни с растрёпанной головой и с видом человека, который тут вообще случайно.
— Ты чего красный? — спросил отец.
— Кроссовки искал, — сказал Ринат. — Вторую пару.
— Ну нашёл?
— Нашёл.
Отец хмыкнул, пошёл на кухню, а мать в спальне беззвучно, в голос, выдохнула в подушку.
А Ринат стоял в коридоре и улыбался. У него в кармане лежал её лифчик, который он так и не отдал, и он сжимал его в кулаке, пока шёл к себе.
Он знал, что рано или поздно что-то случится. Что тайна либо вылезет, либо их придавит. Но пока —
Родственники