Проблема, с которой всё началось, к концу шестого месяца почти растворилась. Он ещё не был «как все», но перестал быть «как сломанный»: время сократилось вдвое, анэкуляции не случалось уже давно, а тревога, та самая, с завучем в голове, ушла совсем — потому что какая может быть тревога, когда тебя столько раз подряд приняли любым.
Ирина Ивановна сидела как-то вечером над его дневником — он по привычке продолжал заполнять, — перелистывала страницы и вдруг поняла, что читает не медицинский документ, а хронику собственной личной жизни за полгода. Всё там было: даты, длительность, «ощущения до/после», и между строк — вся она.
Она закрыла тетрадь.
— Кирилл.
Он вышел из комнаты.
— Что?
— Дневник закончился, — сказала она. — Последняя страница. — Она помолчала. — Будем заводить новый?
Он посмотрел на неё, потом на тетрадь, потом опять на неё. И улыбнулся — спокойно, без мальчишества.
— Будем, — сказал он. — Только давай уже без «пациент считает».
— А как?
— Как-нибудь, — сказал он и сел рядом.
Она откинулась в кресле, вытянула ноги и позволила себе наконец не держать спину. За окном шумел дождь, газон раскис, и до весны было далеко, и думать о том, что будет дальше и как это всё называть, совершенно не хотелось.
Мания