его. Не «как врач видит пациента», а хочет. Хочет не рукой, а собой.
Но не сказала. Посчитала, что не время. Что скажет — и придётся объяснять, а объяснять — это опять разговор, а разговоров она за жизнь наелась.
Так прошло ещё недели три. Упражнение делали дважды в неделю, результат улучшался, но медленно, а внутри у неё всё густело.
Кирилл ничего не подозревал. Для него мать оставалась матерью: строгой, знающей, немного пугающей. Он и не думал смотреть на неё как на женщину, потому что — как посмотреть-то, если она тебя в детстве за двойку по физике лишала компьютера на месяц.
Тем более у него никогда не было девушки. Совсем. Он даже не целовался толком.
Он приходил на приём, ложился, она делала своё дело, он кончал, вставал, благодарил. Схема.
Сломал её он сам, хотя и не понял, что сломал.
— Мам, — сказал он после очередного раза, всё ещё лёжа. — А дальше что? Ну, когда упражнения закончатся. Там же всё по-другому будет. Живой человек, а не рука. Я же опять... — он не договорил.
Она помолчала, потом сказала:
— Там будет то же самое. Если ты будешь думать о ней, а не о себе. В этом весь секрет, и он дурацки простой.
— Ага, — сказал он без веры.
Она смотрела на него, и внутри неё что-то перетягивало, как трос. И она сказала — раньше, чем решила:
— Хочешь попробовать по-настоящему?
Он приподнялся на локте.
— Как это?
— Обычным способом. — Она старалась говорить ровно, будто речь шла о смене таблеток. — Один раз. Посмотрим, что выйдет. Это будет уже другой уровень нагрузки и другая обратная связь.
— А... — он покраснел пятнами. — А ты как? По-матерински?
— А я как врач, — отрезала она, и это было не совсем правдой.
В тот вечер она разделась до нижнего белья — просто и без рисовки, повесила блузку на спинку стула, оставшись в чёрном белье, и Кирилл впервые увидел её не как мать, а как женщину, и на секунду у него в голове что-то сдвинулось.
Она была в форме. Плоский живот, длинные ноги, широкие плечи, чуть тронутая загаром кожа. Для тридцати восьми — так, как бывает у одной из ста. Он старался не пялиться и всё равно пялился.
— Ложись, — сказала она.
Он лёг. Она села сверху и взяла его в себя — медленно, без спешки, и вот тут у него перехватило дыхание, потому что это было совсем не то, что рука. Это было влажно, тесно и горячо, и она при этом была матерью, и это всё вместе не укладывалось.
Она двигалась спокойно, ровно, и через минуту поняла, что делает это с удовольствием, с настоящим, давно забытым, и что надо держать лицо.
Он не кончил. Вообще. Продержался долго, а потом сбился с ритма и сдался.
— Не вышло, — сказал он убито.
— Первый раз, — отозвалась она, слезая. — Никто не кончает с первого раза от волнения. Не раскисай.
Она ушла к себе и там, в ванной, стиснула зубы: её саму не отпустило. Ей хотелось продолжения, хотелось, чтобы он кончил внутри, и чтобы это длилось, и вообще.
Со второго раза вышло. С третьего — уже уверенно. К концу второй недели они делали это почти каждый день, а иногда и по два раза.
И вот тут вылезла вся её самонадеянность.
Кирилл был не просто «долгим» — он был долгим до безумия. Десять минут, двадцать, сорок, час. Она с непривычки держалась, потом начала уставать, потом в бедре начинало тянуть, потом становилось сухо и натирало, и она терпела, стиснув зубы, потому
Тимур и его команда I. Часть 12. Сауна