Думала она, как всегда, по-деловому. Перевела его на режим с остановками: доводит до пика, она замирает, даёт остыть, потом снова. Пробовала позы, где нагрузка распределяется иначе, — с ним сверху, потом снова с собой, потом на боку. Пробовала смазку погуще. Пробовала ускорять темп к финалу, чтобы сократить время. Иногда получалось быстро, иногда всё равно уходило за час.
Кириллу, разумеется, было хорошо. Ему было настолько хорошо, что он перестал стесняться и начал по-человечески распоясываться: перестал краснеть, начал в постели говорить, начал сам проявлять инициативу. Робость из него выходила на глазах — буквально за месяц он стал другим человеком, и она смотрела на это и понимала, что вылечила его не столько упражнениями, сколько тем, что дала ему почувствовать себя нормальным.
А потом наступил вечер, когда она всё-таки сорвалась окончательно и по-настоящему.
Он кончил на сорок второй минуте, и она, вместо того чтобы сразу слезть, осталась лежать на нём, тяжело дыша. Он обнял её, и она уткнулась ему в шею, и так они пролежали молча минут пять.
— Мам, — сказал он в шею.
— Мм?
— А тебе-то как? Ты вообще... — он запнулся. — Ну. Получаешь что-нибудь?
Она приподнялась на локтях и посмотрела на него сверху, и вот сейчас у неё было лицо не врача, а женщины, которую застали.
— Получаю, — сказала она. — Когда не считаю минуты.
— А сейчас?
— Сейчас — нет. Сейчас я работаю.
Он помолчал.
— А давай, — сказал он неожиданно твёрдо, — чтобы ты тоже. Ну. Не работала.
Она усмехнулась.
— Ты и до финиша-то не всегда доходишь.
— Дойду.
— Не дойдёшь.
— Тогда бросай меня, когда дойду, — сказал он. — Не наоборот.
Она смотрела на него и чувствовала, как у неё внутри всё опускается куда-то вниз и теплеет.
— Ладно, — сказала она. — Попробуем. Но если ты меня доведёшь и бросишь на середине — убью.
— Договорились.
В тот раз она кончила первой — впервые за всё это время, — и это было до того странно и хорошо, что она потом долго лежала и молчала, боясь, что голос выдаст.
Дальше они перестали притворяться, что это лечение.
Приёмы как таковые остались — для порядка, для дневника, для «как ощущения, что изменилось» — но всё чаще приём плавно перетекал в постель, и всё чаще это было уже не про его дисфункцию, а просто потому что хочется.
Кирилл за эти месяцы вытянулся как-то разом, из робкого мальчика в мужчину — плечи развернулись, голос сел на полтона ниже, появилась манера смотреть прямо. Мать смотрела на это и понимала, что приложила к этому руку, и от этого было приятно до неприличия.
Ему по-прежнему требовалось время. Иногда очень много. Иногда она злилась и говорила «Кирилл, ну сколько можно», и он смеялся и говорил «сама виновата, ты меня так настроила», и она сдавалась и терпела, потому что уже понимала: это не поломка, это его свойство, и если не психовать, то всё вполне можно вынести.
А потом случилось то, чего она не ждала.
Он пришёл с учёбы, скинул куртку, и она, поднимаясь ему навстречу из кресла, вдруг поймала себя на том, что не знает, как его сегодня поцеловать — как мать или как женщина. И поняла, что разделения больше нет.
Данмерские Колдуньи.