— Ломать обе привычки. Первое — техника. Второе — голова. — Она подняла на него глаза. — Я тебе сейчас скажу вещь, которую мужчины принимают тяжело: твоя главная проблема не в члене. Твоя проблема в том, что ты его всё время оцениваешь.
Он не нашёлся что ответить.
Дальше были месяцы. Она прописала ему упражнения — с отменой привычного давления, с остановками, с переключением внимания с результата на ощущения. Заставила вести дневник: дата, время, как долго, чем закончилось, что чувствовал до и после. Дневник он вёл добросовестно, потому что знал, что она проверит и спросит по пунктам.
Раз в неделю — приём. Раз в неделю — осмотр. И вот тут начиналось то, ради чего, наверное, вся эта история и случилась.
Она мыла руки, натягивала перчатки, и он ложился на кушетку, и она брала его в руки, и это было нормально, привычно, по-врачебному. Она говорила: «Так, смотрим... тонус хороший, эрекция достаточная, тут всё в порядке, значит, причина не сосудистая». И отпускала. И он садился, и натягивал штаны, и всё было ровно.
Первые недели шесть. Потом семь. Потом однажды она задержала руку на секунду дольше, чем требовалось, и он этого даже не заметил.
А она заметила.
Сначала она списала это на усталость. Потом на то, что давно никого нет. Потом перестала списывать, потому что к концу третьего месяца ловила себя на том, что ждёт приёма больше, чем пациент, и что перед приёмом поправляет воротник.
Она смотрела на его член и видела не «объект исследования», а член. Молодой, ладный, с ровной светлой кожей, с хорошей реакцией на прикосновение. И всякий раз, когда он наливался у неё в руке, у неё внутри что-то отзывалось так, как не отзывалось давно.
Она злилась на себя. Врач и пациент. Мать и сын. Тридцать восемь и восемнадцать. Это же, в сущности, нормально — она читала когда-то, что такого полно, что у коллег случается. Но читать и чувствовать — разные вещи.
Она гасила в себе это месяца два. Работала ровно, сухо, с приёма снимала перчатки и уходила к бумагам, чтобы не дай бог не показать лишнего.
А потом сорвалась — но по-своему, по-ирин-ивановски, то есть придумав обоснование.
— Есть методика, — сказала она в четверг, когда он уже сидел на кушетке и натягивал штаны. — Стимуляция в условиях, максимально приближенных к коитальным. Вручную, с полным контролем темпа и без твоей привычной хватки. — Она подождала, пока он переварит. — То есть это буду делать я, а ты не будешь ничего делать руками и, главное, не будешь торопиться.
Он сглотнул.
— То есть... совсем?
— Совсем, — подтвердила она. — Ты расслабляешься и отдаёшься процессу. Это и есть упражнение.
Первые два раза он не кончил вообще. Лежал, смотрел в потолок, старательно «расслаблялся» — и не мог, потому что думал о том, чья рука его держит, и от этого напряжение только крепло.
— Ты опять оцениваешь, — сказала она на третий раз. — Ты не расслабляешься, ты следишь за собой со стороны. Перестань.
— Не получается.
— Получается. Просто медленно. Лежи и всё, дыши.
Она работала спокойно, размеренно, меняя темп, и понемногу он перестал следить, и дело пошло — сначала медленно, потом быстрее, и в конце концов его накрыло так, что он глухо выдохнул и зажмурился, а она аккуратно довела и убрала руку.
Он лежал красный.
— Вот, — сказала она. — Сорок минут. Не два часа. Уже сдвиг. — Голос у неё, впрочем, был какой-то не совсем служебный.
Она вымыла руки и села к бумагам, и в этот момент впервые призналась себе: она хочет
Одна Десятая Лошадиной Силы. Часть 4