одеяло и не вылезать. А я смотрю на тебя — и не хочу никуда прятаться. Это... это даже пугает немного.
Она помолчала, потом добавила совсем тихо, будто признание:
— Я, наверное, плохая мать. Я должна сейчас сказать «это ошибка, забудь», а я вместо этого думаю, как бы остаться здесь подольше. Как бы сделать так, чтобы это утро не заканчивалось.
— Ты не плохая, — сказал я. — Ты просто устала быть одна. И я тоже.
Она посмотрела на меня — и в её глазах было что-то новое, не растерянность, не борьба. Что-то спокойное, будто она наконец встала на твёрдую землю после долгого падения.
— Знаешь, о чём я подумала ночью? — спросила она. — Что я, наверное, впервые за много лет почувствовала себя... живой. Не нужной кому-то. А именно живой. Понимаешь разницу?
Я понимал. Или начинал понимать.
— Понимаю, — сказал я. — Когда ты приехала, ты была как выцветшая фотография. А сейчас — как будто кто-то взял и добавил краски. И это не про то, что было ночью. Это началось раньше. С цветов, с прогулок, с того, что ты перестала вздрагивать от каждого звонка.
Она улыбнулась — и в этой улыбке было столько всего, что у меня защемило в груди.
— Ты знаешь, что я чувствовала, когда ты подарил мне те цветы? — сказала она. — Я стояла на пороге с этим букетом и думала: господи, он же даже не представляет, что он сделал. Он просто зашёл в магазин по дороге домой, а для меня это было как... как глоток воздуха. Я до этого неделю не могла дышать. А тут — взяла эти хризантемы, и как будто что-то отпустило. Я даже подумала тогда: как жаль, что это мой сын. Что нельзя просто... взять и влюбиться в него, как в мужчину, который дарит цветы.
Она осеклась, прикусила губу.
— Вот. Я это сказала. Вслух. Теперь ты знаешь, какая у тебя мать.
— Теперь знаю, — сказал я. — И это ничего не меняет. Или меняет — но не так, как ты думаешь.
Она улыбнулась — не растерянно, как раньше, а как-то по-новому, озорно. Потянулась ко мне, обвила руками за шею и повалила на спину, целуя — быстро, звонко. Я обнял её, и мои ладони скользнули вниз, и снова, как прошлой ночью легли на её попу — медленно и плавно поглаживая. Она выдохнула мне в губы и на секунду прижалась теснее, подалась бёдрами — и я почувствовал, как в этом движении просыпается что-то большее, чем утренняя нежность.
Она отстранилась первой — мягко, с улыбкой, будто ставя точку раньше, чем это успело стать чем-то другим.
— Ну всё, у нас впереди еще весь день... — сказала она, сделав театральную паузу, и не убирая рук с моей шеи игриво добавила - и не только он...
— Пора вставать. Ужасно не хочется, но я проголодалась так, что готова съесть всё, что есть в холодильнике.
Она поднялась с дивана — не прикрываясь, не стесняясь, — и пошла к кухне. Всего два шага, но я смотрел на неё так, будто видел впервые. Как она идёт — легко, свободно, как утренний свет ложится на её кожу, на плечи, на изгиб талии. И в этом было что-то, от чего у меня перехватывало дыхание. Вот женщина, которую я знал всю жизнь. И вот женщина, которую я, кажется, только сейчас увидел по-настоящему. Не мать, не уставшую жену — а просто женщину. И от этого взгляда, от этой перемены во мне самом становилось тепло и немного не по
Я художник