уткнувшись мне в шею, и её голос был низким, грудным, незнакомым. — Это... это слишком... Слишком хорошо...
А потом всё стало медленнее, глубже, и наступил тот момент, когда слова стали лишними. Она замерла, выдохнула — долго, прерывисто, — и обмякла подо мной, немного вздрагивая. Мы перевернулись. Я обнял её крепко, и мы лежали так — на несколько долгих секунд, показавшихся вечностью.
Я гладил её спину — медленно, от лопаток до поясницы, — и она тихо, довольно вздыхала, уткнувшись носом мне в шею. Её рука лежала у меня на груди, пальцы лениво перебирали волоски. Иногда она поднимала голову, смотрела на меня — молча, будто проверяя, что я всё ещё здесь, — и снова опускала.
Моя ладонь спустилась ниже, на её бедро, потом на попу — и осталась там, тёплая, ленивая. Она не вздрогнула, не напряглась. Наоборот, чуть повела бедром, будто устраиваясь удобнее, и я почувствовал, как она улыбается.
— Щекотно, — прошептала она.
— Мм?
— Твои пальцы. Щекотно и... хорошо.
Я погладил её ещё раз, медленнее, и она тихо засмеялась — тем самым смехом, который я любил в детстве, только теперь в нём было что-то новое, грудное, тёплое.
Мы лежали так долго. Я чувствовал её всю: тёплую, расслабленную, тяжёлую от усталости. Её нога была перекинута через мою, и это было так по-домашнему, так просто — будто мы делали это тысячу раз. Хотя не делали. Никогда.
Легкий поцелуй в макушку. Она вздохнула и прижалась крепче. Моя рука всё ещё лежала у неё на попе, а я чувствовал, как её дыхание становится ровнее, тяжелее — она засыпала.
— Останься, — пробормотала она, уже сквозь сон.
— Спи, — сказал я. — Я никуда не денусь.
Я укрыл её одеялом — насколько это было возможно, когда мы лежали вплотную друг к другу. Она пробормотала что-то нежное, уткнулась носом мне в плечо — и заснула. А я ещё долго лежал, слушая, как тикают часы на кухне, чувствуя на своей коже её тепло, её дыхание, её ладонь, так и оставшуюся у меня на груди. И думал, что впервые за много лет мне не хочется, чтобы эта ночь заканчивалась.
Глава 10. Вкус утра
Утро началось с её тёплого дыхания у меня на плече. Она спала, улыбаясь во сне, и её рука лежала у меня на груди. Я смотрел в потолок и думал: что теперь? Но страха не было. Было что-то другое — тихое, тёплое, похожее на то спокойствие, которое она принесла в мой дом.
Она проснулась, посмотрела на меня — и не отвела глаз. И в этом взгляде было всё: и «здравствуй», и «я не жалею», и «а ты?».
— Доброе утро, — сказала она.
— Доброе, — ответил я.
Она потянулась ко мне — ещё лёжа, не отводя глаз, — и поцеловала. Не коротко, не наспех: её губы раскрылись медленно, будто она пробовала это утро на вкус, и поцелуй вышел долгим, нежным, без всякой спешки. Её ладонь легла мне на щёку, большой палец прошёлся у скулы, и в этом движении было больше «всё хорошо», чем в любых словах.
Потом она села, натянула на плечи одеяло — не от стыда, скорее от привычки, — и посмотрела в окно. Свет был серый, мягкий, утренний. Где-то за стеной уже шумел город.
— Я думала, мне будет стыдно, — сказала она тихо. — Утром. А мне не стыдно. Странно, да?
— Я всю ночь ждала, что вот-вот открою глаза и пожалею. Что это будет как похмелье — знаешь, когда утром смотришь на то, что натворил вечером, и хочется залезть под
Исповедь падшей.