устроилась удобнее, и моя ладонь легла ей на живот. Её рука накрыла мою — и осталась там.
— Помнишь, как в детстве ты гладила мне живот, когда он болел? — сказал я. — Было так приятно.
— Конечно, помню.
— Возвращаю долг.
Она засмеялась. Я гладил её живот, а она держала мою руку — и не отпускала. В этом смехе была не только радость, но и нервность, будто она тоже понимала, куда всё идёт.
Фильм шёл, но мы почти не смотрели. В какой-то момент она повернула голову — и поцеловала меня. Легко, будто спрашивая. Я ответил. Поцелуй вышел длиннее, чем следовало, и когда мы отстранились, она смотрела на меня чуть растерянно, будто не ожидала от себя.
— Сынок...
— Мм?
Она не договорила. Вместо этого снова потянулась ко мне — и на этот раз поцелуй был другим. Медленным, глубоким, без спешки. Её ладонь легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах. Я почувствовал, как её дыхание сбивается, как она прижимается ближе.
Её губы раскрылись — и кончик её языка осторожно коснулся моей нижней губы. Легко, будто пробуя. Я ответил, и наши языки встретились — медленно, неуверенно, будто мы оба учились заново. Она выдохнула мне в рот, и этот выдох был горячее любого слова.
Мы целовались долго, забыв про экран. Я целовал её в уголок губ, в щёку, в закрытые глаза, снова в губы — и каждый раз она отвечала. Она целовала то медленно, дразняще, то настойчивее, и от этого по всему телу шла тёплая волна. Её рука скользнула мне на плечо, потом на спину. Моя ладонь всё ещё лежала у неё на животе, но теперь, когда она повернулась, пальцы случайно оказались под краем халата — и я почувствовал тёплую кожу.
В какой-то момент я открыл глаза и увидел её лицо совсем близко — ресницы, тень от света на скуле, приоткрытые губы. И на секунду меня пронзила странная мысль: это моя мать. Та, что собирала мне бутерброды в школу, ругала за двойки, плакала, когда я уезжал. И в то же время — женщина, которая сейчас целует меня так, как не целовала, наверное, никогда и никого.
Эта двойственность не оттолкнула. Наоборот — что-то в груди сжалось, стало горячо и тесно, и я понял, что не хочу, чтобы это заканчивалось.
— Мама... — выдохнул я между поцелуями.
— Не спеши, — проговорила она и снова притянула меня к себе.
Это было уже не утешение. И не «просто нежность». Это был тот момент, когда оба понимают, что зашли слишком далеко, — и никто не хочет возвращаться.
Фильм давно закончился. Экран погас, и в комнате стало совсем темно — только уличный свет из окна ложился на её плечи. Мы лежали, прижавшись друг к другу. Её дыхание щекотало мне шею.
— Я не должна... — прошептала она. И вдруг добавила, совсем тихо, будто признание: — Но я так устала быть никому не нужной. Просто... побудь со мной. Хорошо?
— Хорошо, — сказал я. — Я здесь.
Пауза.
И тогда она поцеловала меня. Уже не так, как раньше — без вопроса, без пробы. Её ладонь легла мне на щёку, большой палец прошёлся у самых губ, и она притянула меня к себе. Поцелуй был долгим и глубоким, и в нём не было уже ни капли неуверенности. Она целовала так, словно хотела запомнить каждое движение, и я отвечал ей тем же.
Мы лежали неподвижно. Её дыхание выравнивалось, моё — нет. Я не знал, можно ли двигаться дальше, и, кажется, она это чувствовала.
У камина