Недели сменялись месяцами. Поначалу Артем был в экстазе, но постепенно эта рутина начала менять их обоих. Марина начала уставать. Каждый вечер ей приходилось отстирывать белые простыни и пододеяльники от засохших пятен спермы. Это стало ее навязчивой обязанностью, которая раздражала ее всё больше.
Однажды вечером, когда она в очередной раз доводила его до третьего финала, она посмотрела на то, как белые сгустки жидкости пачкают ткань. В ее сознании что-то перещелкнуло. Чтобы не возиться с прачечной, она решила изменить способ приема спермы.
В конце его третьего оргазма, когда Артем уже почти обмяк, Марина наклонилась к его паху. Она открыла рот и, глядя на него затуманенным взглядом, приняла первую струю спермы прямо в горло. Она сглотнула густую, соленую жидкость, чувствуя, как она стекает по пищеводу. Артем вздрогнул, его глаза расширились. Он не ожидал такого. Она сделала это спокойно, почти равнодушно, вытерев губы тыльной стороной ладони.
С тех пор это стало правилом. Теперь она не просто дрочила ему, она заканчивала процесс, всасывая всё его семя в свой рот. Она глотала его сперму, как лекарство, которое должно было вылечить их обоих.
Однако наступил момент, когда физиология взяла свое. Постоянная, регулярная мастурбация привела к тому, что чувствительность Артема притупилась. То, что раньше вызывало бурю эмоций, стало обыденностью. Его мозг привык к ритму материнской руки. Теперь, чтобы кончить, ему требовалось гораздо больше времени. Он мог лежать по сорок минут, пока Марина методично двигала рукой, но возбуждение не достигало того пика, который был нужен для разрядки.
Дрочка стала для нее работой, обязательным ритуалом, который она выполняла с механическим усердием. Она больше не видела в этом чего-то запретного, но и не чувствовала страсти. Однако она видела, что сын страдает — он лежал, глядя в потолок, и не мог достичь финала.
Чтобы вернуть его к прежнему состоянию возбуждения, Марина начала менять подход. Сначала она перестала надевать халат, оставаясь в одних тонких кружевных трусиках, которые едва скрывали ее пизду. Она садилась на него, позволяя ему чувствовать жар своего тела, но всё еще используя только руку.
Затем она пошла дальше.
— Трогай, — коротко сказала она однажды, когда он в очередной раз не мог кончить.
Она взяла его руку и прижала ее к своей груди. Артем вскрикнул от неожиданности. Он почувствовал под пальцами упругую, горячую плоть ее груди, ощутил, как мгновенно затвердел сосок под его ладонью. Марина позволила ему сжимать ее груди, разминать их, пока она продолжала дрочить ему.
Затем она повернулась, демонстрируя ему свои идеальные, округлые ягодицы. Она позволила ему впиваться пальцами в ее плоть, гладить бедра, забираться рукой под резинку трусиков, чтобы коснуться пальцами ее влажной киски. Она чувствовала, как его дыхание снова стало тяжелым, как его член в ее руке стал пульсировать с новой силой.
Граница между «лечением» и «желанием» окончательно стерлась. Однажды вечером, когда в комнате горел лишь тусклый свет ночника, Марина, раздетая до трусиков, сидела на нем, позволяя ему исследовать всё ее тело. Артем был вне себя. Он больше не был тем стеснительным мальчиком. Он был мужчиной, который месяцами голодал по этой женщине, несмотря на всю мастурбацию в мире.
Он повалил ее на спину, срывая с нее последнее белье. Перед ним предстала она — во всей своей нагой красе. Ее пизда была сейчас максимально возбужденной, ярко-розовой, с набухшим клитором, который торчал из-под складок плоти, как маленькая жемчужина. Она была мокрой, смазка текла по ее бедрам, создавая блестящий след.
Артем больше не дрожал. Он навис над ней, его огромный хуй, раскаленный до предела, коснулся ее входа. Он медленно, сантиметр
Насилие.