подобрала платье, застегнула молнию на спине. Привычное движение, тысячу раз делала его перед зеркалом, но сейчас оно отдавало спокойным, сытым удовлетворением.
– Уходишь? – спросил Андрей с кровати. – Хоть напишешь?
– Я же твой менеджер.
***
Дома было непривычно тихо.
– Маша спит, – сказал Коля из кухни. – Уложил полчаса назад.
Он поставил перед ней тарелку: котлеты, гречка, нарезанный огурец. Котлеты были те же, что она приготовила на выходных, целую сковороду. Сел напротив, взял телефон и уткнулся в экран. Не спросил, где она была, не посмотрел на часы, на ее растрепанные волосы, на шею, где, она чувствовала, наливался след от зубов Андрея. Не унюхал чужого одеколона. Просто сидел и листал экран большим пальцем, близко к лицу, будто заслонялся.
“Подо мной”, – подумала Лена, прожевывая, и ощутила, как внизу живота отозвалось теплом, почти ласковым.
– Вкусно, – сказала она.
Коля поднял глаза, посмотрел на нее с испугом и благодарностью, будто она похвалила его за экзамен, и кивнул.
***
Неделя ползла. Геннадий появлялся в офисе, кивал ей в коридоре с прежней сдержанной вежливостью и не подходил. Перов ходил злой, дерганый, подолгу стоял в курилке и орал на кого-то по телефону.
В пятницу Геннадий забрал ее ровно в шесть, прямо от крыльца офиса. Мерседес, детское кресло на заднем сиденье, рядом – знакомая коробка.
Он молчал всю дорогу через город, и в пробке на выезде, и после, когда кольцевая сменилась шоссе, а шоссе – полями, лесополосами и редкими фурами на обочинах. Лена сидела, положив сумочку на колени, и смотрела на его руку, спокойно лежащую на руле, на обручальное кольцо, тускло отсвечивающее в закатном солнце. Спрашивать было не о чем: она знала, куда едет и зачем, знала, что ее там будут трогать, раздевать, трахать. Ничего. Она все равно получит свое. Чего бы это ни стоило.
Геннадий внезапно сбросил скорость, свернул на грунтовку, уводящую к лесополосе, проехал метров сто и остановился там, где с трассы машину было уже не разглядеть. Заглушил двигатель. Снаружи трещала сорока, трасса гудела позади.
– Перегнись через сиденье. Юбку вверх.
Он уже открывал бардачок, не глядя на нее, и Лена увидела, как он достает оттуда черную силиконовую пробку – каплевидную, с толстым расширением и широким плоским основанием – и тюбик с прозрачным гелем. Он положил все это на приборную панель, как кладут образцы товара перед клиентом.
Она не стала переспрашивать. Спокойно развернулась, встала коленями на сиденье, перегнулась через подголовник и легла грудью на его мягкую кожу. Задрала юбку, собрав ее на пояснице. Геннадий спустил с нее трусики до самых колен – деловито, как снимают упаковку, – и Лена почувствовала, как прохладный воздух салона коснулся ее раскрытой, влажной промежности. Теплая ладонь легла на ягодицу, развела половинки. Он смотрел. На ее анус, на мокрые, сомкнутые губы ниже. Знакомый стыд кольнул в груди, но Лена не подала виду. Холодное, скользкое на сжатом колечке мышц. Его палец, размазывающий гель, надавливающий, входящий на первую фалангу, потом на вторую. Она вздрогнула всем телом, сжалась на нем.
– Расслабься.
Лена шумно выдохнула. Палец повертелся, вышел. Тупой кончик пробки уперся в нее. Геннадий не спешил, но и не медлил – вталкивал с ровным, неумолимым усилием, и Лена ощущала, как ее растягивает, как изнутри поднимается жгучее, распирающее давление, в котором боль и стыд, и уже знакомое темное удовольствие сплелись так, что уже не разделить. Она укусила себя за запястье – за то место, где когда-то розовела полоска от малярной ленты. Шире. Еще шире, до жжения, до слез, до точки, когда казалось, что не влезет. Но ее анус поддался,
Горячий вечер пятницы