Бар был аквариумом янтарного света. Двое мужчин сидели под телевизионным мерцанием футбола - того грубого, но прекрасного балета, где мускулы и грязь сплетаются в ритуал. Лев пил ржаной виски. Сэм - джин с тоником. Говорили об офсайдах. Слова были лишь тонкой скорлупой; под ней созревало иное.
- Ты играл? - спросил Лев, и в голосе его было то тягучее любопытство, с каким коллекционер рассматривает редкую бабочку.
- Никогда хорошо, - ответил Сэм, и кончики ушей его стали розовыми, как крылья утреннего мотылька.
- Я не о том спросил.
Сэм поднял глаза - ясные, влажные, с той синевой, что бывает у горных озёр перед закатом. Лев улыбнулся. Он уже знал. Знал с той секунды, как Сэм переступил порог, - по той особенной, девственной неуклюжести, по тому, как он сжимал стакан, будто впервые держал стекло.
Бутылка опустела. Лев встал, положил на стойку купюру и коснулся запястья Сэма - легко, почти невесомо, как касаются крыла мотылька.
- Идём, - сказал он. Не приказ. Приглашение.
Сэм пошёл - как луна идёт за ночным светилом, как река идёт к морю, не зная, но чуя солёную неизбежность.
Квартира пахла книгами, старой кожей и табаком. Невелика, но в ней таилась та странная уютность, что бывает у людей, живущих одиноко и достойно. На стене - репродукция Боттичелли: ангел с прозрачными крыльями.
Лев зажёг свечу. Свет её был живой, трепещущий - он танцевал на стенах, как душа умершего мотылька.
Сэм стоял у порога, бледный, тонкий, с дрожащими пальцами. Лев подошёл медленно, как подходят к дикой птице, которую не хотят спугнуть.
- Ты нетронутый, - сказал Лев.
Не вопрос. Констатация. Сэм кивнул. В горле его билась маленькая птица - пульс, слышный даже свече.
- Я ждал, - прошептал он. - Сам не знал чего. Теперь знаю.
Лев поцеловал его. Медленно. Как читают первую строку любимого стихотворения, которую знают наизусть, но каждый раз открывают заново. Губы встретились - сухие и влажные, прохладные и горячие, - и в этом поцелуе было всё: первый снег, последний лист, запах мокрой земли после дождя.
Сэм раскрыл рот, как цветок раскрывает лепестки навстречу солнцу. Язык Льва вошёл в него нежно, испытующе, как входят в храм, в котором не были, но мечтали всю жизнь. Сэм застонал - тихо, как стонет виолончель под пальцами неумелого, но страстного музыканта.
Лев раздевал его медленно, как снимают покровы со священной реликвии. Сначала рубашка - белая, тонкая, с перламутровыми пуговицами, каждая - маленькая планета. Потом брюки - лёгкие, как летнее облако. Потом бельё - простое, хлопковое, почти детское.
Сэм стоял перед ним нагой, в трепетном свете свечи. Тело его было не телом, а поэмой: бледные плечи, тонкая талия, бёдра - округлые и упругие, как молодые яблоки, и между ними - этот бледный, трогательный стебель желания, уже поднявший голову к небу.
Лев опустился на колени. Он поцеловал живот Сэма - впалый, тёплый, с дорожкой волос, бегущей вниз, к сокровенному. Потом - бедро, внутреннюю его сторону, где кожа была нежной, как лепесток камелии. Сэм вздрогнул. Руки его легли на голову Льва - неуверенно, почти благоговейно.
Лев взял в рот его член. Медленно. Сначала - только головку, солоноватую, пахнущую морем и юностью. Потом - глубже, всю длину, горячую, пульсирующую, живую. Сэм задохнулся. Пальцы его вцепились в волосы Льва - не в боль, а в мольбу.
Лев работал ртом нежно, ритмично, как искусный пловец в тёплой воде, - языком обводил, губами сжимал, горлом принимал. Сэм сходил с ума. Из груди его вырывались звуки - высокие, почти женские, полные такой муки и такого блаженства, что свеча, казалось,
Госпожа Анюта и Госпожа Зина. АЗбука Доминирования