знаю, — прошептала я. — Просто захотелось попробовать. Мне Ленка рассказывала, что она вкусная.
Он сглотнул, глядя на меня так, будто увидел впервые. Потом улыбнулся — широко, счастливо, по-дурацки.
— И как? — спросил с интересом.
Я облизала губы, прислушиваясь к послевкусию. Пожала плечами.
— Странно. Но... нормально. Наверное.
Он потянулся ко мне и поцеловал — медленно, осторожно, будто пробуя мой вкус на моих же губах. Потом отстранился и прошептал:
— Теперь и ты меня попробовала. Мы как будто... ближе стали, да?
Я кивнула, чувствуя, как глупо и тепло у меня на душе. Из соседней комнаты по-прежнему доносился телевизор. Я прислушалась, вспомнив, что родители совсем рядом. Саша достал из кармана салфетку — он всегда носил их с собой, предусмотрительный — и протянул мне. Я вытерла руку, глядя, как белое размазывается по бумаге, потом скомкала салфетку и спрятала в карман своих джинсов.
— На память, — шепнула я.
Мы снова засмеялись, зажимая рты, но за стеной зазвучали шаги. Мама пошла на кухню. Мы замерли, как статуи, боясь дышать. Шаги стихли, где-то хлопнула дверца холодильника, и снова стало слышно телевизор.
Потом Саша поцеловал меня в губы, долго, нежно, и шепнул:
— Мне пора. А то мама твоя зайдёт проверять, как мы алгебру учим.
Это стало нашим ритуалом задолго до всего, что случилось потом. Каждый раз, когда мы оставались вдвоём, раздевались полностью. Сначала ещё стеснялись, отворачивались, прикрывались. А потом привыкли. Перестали зажиматься.
Саша помогал мне раздеться. Медленно, глядя в глаза. А я уже не отводила взгляд, не прикрывалась руками. Наоборот, мне нравилось, как он смотрит. Как в глазах загорается этот голод, смешанный с нежностью.
Я ложилась на кровать, а он садился рядом и просто смотрел. Взгляд скользил по моему телу — от ключиц к груди, по животу, ниже. Я чувствовала этот взгляд физически — тёплый, тягучий, возбуждающий. От него по коже бежали мурашки, соски твердели, внизу всё становилось влажным.
— Красивая, — выдыхал он каждый раз. И я верила.
Потом его пальцы касались меня там. Сначала просто гладили, раздвигали, рассматривали. Я выдыхала, расслаблялась, раздвигала ноги шире.
Он доводил меня пальцами. Сначала одним — медленно, осторожно, разогревая. Входил плавно, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него. Потом добавлял второй, растягивая, входя глубже. Иногда третий — было тесно, но приятно.
Я уже сама научилась его направлять. Говорила: «Быстрее», «Медленнее», «Вот тут сильнее». Он слушался, подстраивался под меня, учился читать моё тело. Знал, когда нажать на клитор, когда погладить, когда ускориться.
Иногда я кончала один раз. Иногда два. А иногда три подряд, пока у него рука не уставала. Первый приходил быстро — я ещё сдерживалась, кусала губу, старалась быть тихой. Второй накрывал волной, выбивал стоны, заставлял выгибаться. А третий — просто выносил. Я теряла связь с реальностью на несколько секунд: белый шум в голове, дрожь во всём теле, ватные ноги и ничего, кроме этого кайфа.
Когда приходила в себя, он уже целовал меня. В живот, в грудь, в губы. Гладил по волосам, шептал что-то ласковое.
— Ты моя, — говорил он. — Моя девочка.
И я верила. Рядом с ним мне было спокойно: он знал меня столько лет, и я привыкла думать, что так будет всегда.
А потом я дрочила ему рукой. Это стало моим любимым занятием — смотреть, как он теряет контроль. Как запрокидывает голову, закусывает губу, стонет сквозь зубы, пытаясь быть тихим, потому что родители за стеной. Я специально замедлялась, сжимала чуть слабее, чтобы помучить его, и видела, как он сходит с ума от этого.
— Настя... ну пожалуйста... — шептал он хрипло, и от этого голоса у меня
Необычные свингеры