им оно надо? У них своя жизнь, свои тараканы. Да и не знают его. Так что расслабься.
Я выдыхаю. Вроде легче, но всё равно сосёт где-то под ложечкой — то ли вина, то ли голод, уже не поймёшь.
— Кстати, — Лена стряхивает пепел в форточку, даже не глядя. — Я тут кое-что придумала на субботу. Фишку одну.
— Что ещё? — настораживаюсь я.
— А вот не скажу. — Глаза у неё горят, губы растягиваются в эту её хитрую улыбку. — Сюрприз. Тебе зайдёт, зуб даю. Пашка с Женей уже в курсе, оба ждут. Всё будет бомбически.
— Лен, не томи, — я дёргаю её за рукав. — Говори, давай.
— Потерпи, — смеётся она. — В субботу сама всё увидишь. Скажу только, что ты такого ещё не пробовала. И мы все в сборе будем — полный фарш.
Я смотрю на неё и чувствую, как там, внизу, уже отзывается. Хотя до субботы ещё целая вечность.
Она спрыгивает с подоконника и поправляет юбку. Та настолько короткая, что я вообще не понимаю, как Лена умудряется ходить в ней по школе.
— В субботу, как обычно. Ждём. И Насть... — она оборачивается уже у выхода из коридора. — Не парься. Жизнь одна, и она короткая. Так что бери своё, пока дают.
От её шагов ещё несколько секунд гуляет эхо. Потом коридор снова становится просто школьным коридором, с чужими разговорами, хлопающими дверями и запахом пыли от батарей. Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях. С виду ничего особенного. По мне вообще никто бы не догадался, сколько всего у меня теперь в голове.
Она уходит, цокая каблуками по линолеуму, а я остаюсь сидеть. Смотрю в окно, на серое небо, на пустой двор. Где-то там, за окном, Саша. Где-то там школа, уроки, контрольные, обычная жизнь. А где-то там, в другой реальности — субботний вечер, квартира, свечи, Лена, Паша, Женя. И то, что придумала Лена.
Я облизываю губы и чувствую, как сердце колотится где-то в горле.
* * *
Лифт поднимается с привычным глухим гудением. Я уже знаю, сколько времени проходит до нужного этажа, и всё равно успеваю дважды поправить волосы. В отражении девушка с уверенной улыбкой. Мне хочется ей поверить. Только пальцы, которыми я сжимаю ремешок сумки, выдают, что я волнуюсь сильнее, чем готова признать.
Суббота. Тот же адрес, тот же домофон, тот же лифт с зеркалами. Я смотрю на себя в зеркало — глаза блестят, щёки горят, губы сами расползаются в улыбку. Сердце колотится где-то в горле, внизу живота уже пульсирует от одного только предвкушения. На мне сегодня чёрные джинсы в обтяжку, которые подчёркивают всё, и свободная белая майка на тонких лямках — лифчика нет, и плевать. Соски торчат, их видно через тонкую ткань. Пусть видят. Пусть знают, что я готова. Что я хочу.
Дверь открывает Лена. На ней вообще ничего, кроме длинной мужской рубашки, расстёгнутой так, что видно всё — грудь, живот, трусы, какие-то смешные, с сердечками. Она лыбится во все тридцать два, глаза блестят — уже накурилась, наверное.
— Настька, заходи! — тащит меня внутрь, обнимает, прижимается, и я чувствую запах её парфюма, смешанный с травкой. — Мы уже скучали.
Здесь всегда было ощущение, что часы идут по-другому. За дверью оставались школьные расписания, сообщения на телефоне, родители, которые могли спросить, где я была. А внутри разговаривали громче, смеялись свободнее и не спешили объяснять каждый свой поступок. Я сняла обувь и на секунду задержалась у порога, привыкая к знакомому полумраку.
В квартире всё как обычно — свечи горят везде, где только
Горячие кавказцы