всё ещё чувствовался на языке. Тепло разливалось по телу, внизу ещё пульсировало остаточными спазмами.
Тогда я ещё верила, что это правда. Что я только его. Что никого другого никогда не будет.
После первого раза как-то само собой получилось, что каждая наша встреча теперь заканчивалась минетом. Это даже не обсуждалось — просто становилось естественным финалом, как десерт после ужина. Сначала я ещё смущалась, действовала осторожно, по отработанной схеме. Но Саше, кажется, было вообще всё равно — он каждый раз смотрел на меня так, будто я совершаю подвиг, будто дарю ему нечто невероятное.
А мне нравилось это чувство. Чувство власти. Нравилось видеть, как он теряет контроль, как закатывает глаза, как хрипло стонет моё имя. В такие моменты я понимала, что держу в руках не просто его член, а всего его целиком. Он становился уязвимым, открытым, полностью моим.
Я начала экспериментировать.
Сначала просто меняла темп. То медленно, почти дразня, водила языком по головке, обводила её по кругу, касалась уздечки — он выгибался и просил не останавливаться, голос срывался на хрип. То ускорялась, брала глубже, работала ритмично, и он срывался быстрее обычного, впиваясь пальцами в простыню. Я чувствовала, как напрягаются мышцы его живота, как сбивается дыхание, и от этого у меня самой внутри всё сжималось.
Потом добавила руки. Это была целая наука. Одной держала за основание, контролируя глубину и ритм, другой массировала яйца — он говорил, что от этого вообще крышу сносит. Я нашла особенное место: если водить пальцем по промежности, прямо за яйцами, по нежной складочке кожи, он начинал дрожать, дышать рвано и кончал почти сразу. Это стало моим секретным оружием. Я приберегала этот приём на финал, когда хотела, чтобы он взорвался быстро и сильно.
Я пробовала разные позы. Сначала он всегда лежал, а я сидела сверху или сбоку, как было удобнее. Но потом меня понесло.
Как-то раз я сказала ему встать. Сама опустилась на колени, а он стоял передо мной, и я брала в рот, глядя снизу вверх. Это было... странно. Я чувствовала себя такой покорной, что ли, маленькой, зависимой. Но в этом был свой особый кайф. Он смотрел на меня сверху вниз, гладил по голове, запускал пальцы в волосы, и я видела, как ему нравится эта власть. Мы оба кайфовали от этого расклада.
Один раз я заставила его сесть на стул — обычный деревянный стул у моей кровати. Сама устроилась между его ног на полу, на коленях. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на меня сверху вниз, видел всё — как я беру в рот, как работаю языком, как смотрю на него. Его это заводило нереально. Член твердел ещё сильнее, дыхание сбивалось, он не мог оторвать взгляд.
Я поднимала глаза, ловила его взгляд и продолжала, не отрываясь. Смотрела, как закатываются его глаза, как он закусывает губу, как на лбу выступает испарина. В какой-то момент он схватил меня за волосы — не больно, но жадно — и простонал:
— Настя... я сейчас...
Я ускорилась, сжала губы плотнее, рукой нажала на то самое место. Он кончил так, что, кажется, в глазах потемнело у нас обоих. Спермы было много, она заливала рот, текла по языку, по подбородку. Я глотала, чувствуя, как пульсирует на языке, как выстреливает снова и снова.
Когда всё затихло, он долго сидел, откинувшись на спинку стула, тяжело дыша и глядя в потолок. Потом перевёл взгляд на меня, всё ещё стоящую на коленях, и выдохнул:
— Это было самое крутое в моей жизни.
Я улыбнулась, облизывая губы. И почувствовала, как от его слов по телу разливается
Татьяна Николаевна