Я вышел на работу — и впервые за много лет не считал часы до конца дня. Не потому, что работа стала интереснее. Теперь я знал, что вечером вернусь не в пустую квартиру, а в наполненную жизнью, наполненную той, что ещё совсем недавно была так далеко. Что кто-то спросит, как прошёл день, и выслушает ответ до конца, даже если ответ скучный.
Дни складывались сами, без плана. Утром я уходил, вечером возвращался — и каждый раз не знал, чем этот вечер обернётся. Теперь расписания не было — и только сейчас я понял: оно существовало в моей жизни только для того, чтобы однажды исчезнуть.
Мы гуляли. Я и не знал, что в этом городе столько мест, где я не был ни разу. Она находила их сама — по картам в телефоне, по чьим-то советам, — и потом тянула меня туда, держась за руку. Иногда просто брала меня под руку, прижималась плечом, и мы шли так, словно всегда так ходили.
— Смотри, — говорила она, останавливаясь посреди улицы. — Вот здесь, кажется, раньше была какая-то мастерская. А теперь кофейня.
— Ты это по карте увидела?
— По карте. И по запаху.
И мы заходили. Просто потому, что она захотела. Я и не знал, что можно вот так — спонтанно, без цели, — потому что захотелось. Иногда мы возвращались молча: я нёс пакет с покупками, она шла рядом, держась за мою руку, — и нам не нужно было ничего говорить.
В кино она находила мою ладонь в темноте и держала до титров. Иногда клала голову на плечо и засыпала — как раньше, под фильм на диване. Я не будил. Смотрел, как свет экрана скользит по её лицу, и думал, что за весь фильм не запомнил ни одной сцены.
— Ну как? — спрашивала она потом, на улице, всё ещё сонная. — Понравилось?
— Не знаю. Я не смотрел.
— А что делал?
— Смотрел на тебя.
Она смеялась и прятала лицо в моём плече. Или быстро, легко смущаясь, целовала в щёку — или в губы. И это было так естественно, женственно, что у меня мурашки пробегали по коже.
Я привык к этому быстрее, чем ожидал. Но не к прогулкам и не к её руке в моей — к другому. К тому, что смотрю на неё иначе. Раньше я видел в ней только маму — ту, что гремит чашками на кухне, складывает постиранное бельё, проверяет, выключен ли свет в коридоре. Теперь видел женщину — как она хмурится, когда ветер бьёт в лицо; как смеётся, запрокинув голову; как держит чашку обеими руками, будто ей холодно. Я знал её всю жизнь и, кажется, только теперь начал узнавать. Это не было влюблённостью — взгляд был не первый. Скорее — узнаванием. Вот она. Та, что я люблю. Давно. Просто не видел — до этого момента.
Поцелуи...
Мне кажется, мы оба пропустили в своих жизнях этот этап — то время, когда целуются без повода и без цели. Я точно пропустил. И она, наверное, тоже: за годы брака поцелуй стал чем-то вроде кивка при встрече — незаметным и даже лишним. А теперь мы целовались так, словно нам обоим было по семнадцать и мы наконец дорвались.
Их было очень много. Лёгкие, касающиеся — в щёку, в висок, за ухо, — когда она проходила мимо. Нежные и долгие — на кухне, у плиты, когда что-то подгорало, а мы не замечали. Страстные — у двери, когда я возвращался. Каждый словно ждал
Монастырские рассказы. Глава 3