Мама разливала чай, болтая о том, какая Ксюша молодец, что в школе стих выучила. Я смотрел на Наташу, на её ещё плоский живот под тёмным свитером, и пытался представить, что там, внутри, уже живёт часть меня. Часть нас. Греховная, запретная, не имеющая права на существование – но уже существующая.
Мама вручила мне чашку, и я машинально поблагодарил. Пальцы дрожали, чай расплёскивался на блюдце.
– Что-то ты бледный, сынок, – озабоченно заметила мама, касаясь моего лба. – Не заболел?
– Нет, мам, всё хорошо. Просто устал, – я улыбнулся ей, и это была самая трудная улыбка в моей жизни.
Наташа встала, сказав, что пора ехать, завтра рано на работу. Мы проводили её до двери, мама обняла её, приговаривая: «Береги себя, сестрёнка». Я стоял рядом, и желание прикоснуться к ней, положить руку на тот самый живот, было таким острым, что я сжал кулаки до побеления костяшек.
– Позвони, как доедешь, – сказала мама.
– Обязательно, – Наташа кивнула, и её взгляд на мгновение задержался на мне.
В нём было всё: тревога, вызов, та самая ледяная решимость и что-то ещё, новое – материнская уже защита. Затем она повернулась и вышла в холодную осеннюю ночь.
Я не спал до самого утра. В голове крутились одни и те же мысли, складываясь в кошмарные и одновременно светлые картины. Ребёнок. Наш ребёнок. Мы не обсуждали контрацепцию, после того первого раза мы редко использовали презервативы. Это была наша игра с судьбой – русская рулетка с живой пулей. И вот выстрел.
Она позвонила днём, с работы. Я вышел на балкон, кутаясь в куртку. Шёл мелкий противный дождь.
– Ну что, подумал? – спросила она без предисловий.
– Да. А ты?
– Я не буду делать аборт, – сказала она твёрдо. – Это мой шанс. Наше с тобой. Я не уничтожу его.
– Я и не предлагал, – честно ответил я. Хотя мысль мелькала, страшная и грязная, но я тут же её отгонял. – Но как, Наташа? Как это возможно?
– Не знаю. Но я что-то придумаю. Может… может, скажу, что сошлась с кем-то. С каким-то проезжим. Непродолжительный роман. Одинокая женщина, ошибка… – голос её дрогнул.
Она ненавидела эту ложь ещё до того, как произнесла её.
– И ты будешь растить его одна? С клеймом незаконнорожденного? А я? Я что, буду дядей своему ребёнку?
– Ты будешь тем, кем сможешь быть. – В её голосе послышалась усталость. – Это лучше, чем ничего. Лучше, чем если всё раскроется.
– А если раскроется? Если он будет похож на меня? – выпалил я самый большой страх.
Она замолчала. Дождь стучал по козырьку балкона.
– Тогда будем разбираться. Когда придёт время. А сейчас… сейчас мне нужно время, чтобы привыкнуть. Чтобы подумать. Я ещё даже к врачу не ходила.
– Надо сходить. Провериться.
– Знаю. Схожу на следующей неделе. Только… не звони мне пока часто. Твоя мать может что-то заподозрить. Я сама позвоню.
Мы повесили трубки. Я остался стоять на балконе, вдыхая запах мокрого асфальта и чувствуя, как в груди разрывается что-то огромное и незнакомое. Страх, ответственность, дикая, иррациональная радость и чувство обречённости – всё смешалось в один клубок.
Прошла неделя. Наташа позвонила только раз, коротко, чтобы сказать, что записалась к врачу. Голос у неё был отстранённый, будто она уже отгородилась от меня стеклянной стеной. Это пугало больше всего.
Встретились мы только через две недели, и то случайно.
Я поехал в город по делам мамы, нужно было забрать документы из архива. Выйдя из здания, я увидел её машину, припаркованную у ближайшей кофейни. Сердце упало, а потом заколотилось с бешеной силой. Я
Домработница и пьяный хозяин