такой силой, будто хотели вобрать меня всего, а её крик был заглушён моим ртом.
Мы лежали, не двигаясь, всё ещё соединённые. Её живот был прижат к моему, и я представлял, как моё семя смешивается с тем, что уже было там, как оно омывает того крошечного зародыша.
– Я никуда не уйду, – прошептал я ей в ухо. – Что бы ни случилось. Я буду рядом. Всегда.
– Обещаешь?
– Клянусь.
Она уснула у меня на руках, измученная и, наконец, спокойная. Я не спал, слушал её дыхание и думал о будущем. О том, как через несколько месяцев этот живот округлится, как все будут задавать вопросы, как мы будем лгать. О том, как однажды на свет появится маленький человек с моими глазами или её губами. О том, что нас ждёт. Страх никуда не делся. Но теперь он был приглушён чем-то большим – дикой, первобытной ответственностью и ещё более дикой, запретной любовью.
Перед самым возвращением мамы я разбудил её. Она молча оделась, мы ещё раз крепко обнялись в темноте прихожей, и она исчезла в ночи, как призрак. Но теперь это был призрак, носивший во мне часть меня.
Комната снова опустела, но на этот раз пустота была не такой оглушающей. Я прижал ладонь к низу живота, будто пытаясь удержать то тепло, что оставила она, то новое тепло, что зарождалось внутри неё. Запах её кожи, смешанный со сладковатым запахом беременности и секса, висел в воздухе, пропитал постель. Я открыл окно, впустив холодный ночной воздух, но знал – этот запах теперь въелся в меня навсегда.
Мама с Ксюшей вернулись шумные, весёлые, пахнущие попкорном и осенней сыростью. Ксюша взахлёб рассказывала про мультфильм, мама улыбалась, снимая пальто.
– Наташа не звонила? – спросила она, разуваясь.
– Нет, – ответил я, и это была одна из немногих правдивых фраз за вечер.
– Странно. Говорила, что заедет. Наверное, задержалась на работе.
Я кивнул, помогая развесить куртки. Мои руки всё ещё дрожали, и я боялся, что мама заметит. Но она была уставшей, погружённой в свои мысли.
Ночь была долгой и бессонной. Я лежал, уставившись в потолок, и ощущал под пальцами ту едва заметную выпуклость на её животе. Как же я хотел её снова. Не просто как женщину – как мать моего ребёнка. Это желание было плотским и одновременно духовным, болезненным и целительным.
В голове крутились обрывки будущего: детская кроватка в её квартире, моя рука, держащая крошечную ладошку, её грудь, полная молока… и тут же – перешёптывания родственников, осуждающие взгляды, лицо мамы, искажённое болью и непониманием.
Утром пришло сообщение. Короткое: «Всё нормально. Спасибо за вчера. Я всё обдумала. Надо встретиться и поговорить. Серьёзно. Сегодня, после семи, у меня. Мама сказала, что будет с Ксюшей на занятиях. Приезжай».
Семь часов вечера. До них оставалась целая вечность. День тянулся липкой, мучительной паутиной. Я выполнял поручения мамы, играл с Ксюшей, пытался работать – и всё время чувствовал, как где-то глубоко внутри, под грудной клеткой, сидит сжатый, тугой комок тревоги и ожидания.
Ровно в семь я стоял у её двери. Сердце колотилось где-то в горле. Она открыла почти сразу, будто ждала за дверью. На ней был просторный тёмно-синий халат, подвязанный на талии. Лицо было чистым, без макияжа, и от этого казалось очень юным и беззащитным.
– Заходи.
В квартире пахло чаем и чем-то печёным. Всё было чистым, уютным, и в этой обыденной обстановке наша ситуация казалась ещё более сюрреалистичной.
– Присаживайся, – она указала на диван, сама села в кресло напротив, поджав под себя ноги. Между нами лежал низкий столик, будто создавая символическую преграду.
Неделя