сердце жалость. Она видела, как рушится мир ее ребенка, как в этот момент в нем умирает всё человеческое. Она пыталась что-то сказать, но один из солдат засунул ей в рот грязный кусок ткани, заглушая ее крики.
Цзюнь был сломлен. Страх за мать и животный ужас перед смертью пересилили всё. Его движения были дергаными, механическими. Под надзором хохочущих солдат, которые начали делать ставки на то, как долго он будет сопротивляться, он начал раздеваться. Его движения были механическими, словно он был марионеткой, которой управляли нити страха.
Когда он оказался над матерью, он видел ее лицо — бледное, застывшее, с глазами, в которых отражался весь ужас этого мира. Солдаты прижимали Мэй-лин к полу так сильно, что ее кожа покраснела от давления их грубых ладоней.
Цзюнь попытался войти в нее, но его член, скованный ужасом и психологическим шоком, был почти бессилен. Он был напряжен, но это было напряжение страха, а не желания. Когда он впервые попытался проникнуть в ее вагину, он почувствовал резкое сопротивление. Тело Мэй-лин, охваченное паникой и отвращением, инстинктивно сжалось. Она была суха, и первый толчок был грубым и болезненным.
— Быстрее, щенок! — закричал один из солдат, ударив Цзюня по спине. — Ты что, не мужчина? Ты не можешь даже в мать войти?
Цзюнь вскрикнул, и от этого толчка он вошел в нее чуть глубже. Мэй-лин широко открыла глаза, ее тело выгнулось дугой от резкой, раздирающей боли. Она почувствовала, как его плоть, слишком большая и чужеродная для этой ситуации, с трудом пробивается сквозь тесные стенки ее влагалища. Это было похоже на разрыв, на физическое уничтожение ее изнутри.
Он пытался двигаться, но каждое движение сопровождалось трением, которое причиняло боль обоим. Он чувствовал, как его член буквально застревает, как кожа трется о кожу без всякой смазки, создавая мучительное, жгучее ощущение. Он всхлипывал, его слезы капали ей на грудь, смешиваясь с потом.
Мэй-лин, видя, как сын задыхается от собственного бессилия и ужаса, а солдаты становятся всё агрессивнее, поняла: если это затянется, они убьют его. Она видела, как офицер уже потянулся к кобуре, теряя интерес к «эксперименту» и желая просто закончить всё выстрелом в затылок.
Стиснув зубы, преодолевая тошноту и невыносимый стыд, Мэй-лин сделала то, что казалось ей единственным способом спасти своего ребенка. Несмотря на то, что ее руки были прижаты, она смогла чуть сдвинуть бедра, раздвигая ноги еще шире, максимально открываясь. Она попыталась расслабить мышцы тазового дна, буквально заставляя свое тело принять его.
Она издала глухой, приглушенный тканью звук, который был похож на стон или команду. Она подала тазом вперед, навстречу его толчку, помогая его члену войти глубже и легче. Этот жест был актом предельного самопожертвования — она решила взять всю физическую и моральную грязь на себя, лишь бы ускорить этот кошмар.
Почувствовав, что сопротивление исчезло, Цзюнь, подгоняемый криками солдат, начал двигаться быстрее. Теперь, когда она «помогла» ему, проникновение стало более плавным, но это не стало менее чудовищным. Он входил в нее до самого основания, и каждый толчок отдавался в теле Мэй-лин глухой, тупой болью.
Она чувствовала, как его член заполняет её, как он трется о шейку матки, и эта физическая близость, которая должна была быть священной между мужчиной и женщиной, здесь превратилась в инструмент пытки. Она закрыла глаза, стараясь уйти в темноту своего сознания, представляя, что ее здесь нет, что это происходит не с ней, а с кем-то другим.
Солдаты теперь не просто смеялись, они буквально улюлюкали, подбадривая Цзюня, как притомившуюся лошадь.
— Давай! Еще сильнее! — орал один из них, хватая Мэй-лин за волосы и
Русские попки в Закавказье