дергая ее голову назад, чтобы она видела лицо сына. — Смотри на него, учительница! Смотри, как твой мальчик стал мужчиной!
Цзюнь двигался в экстазе ужаса. Его тело предало его, и наступил момент физиологической разрядки, которая была самой горькой в его жизни. Когда он излился в нее, он почувствовал не облегчение, а полное, окончательное опустошение. Он рухнул на нее всем весом, задыхаясь и рыдая, его член всё еще оставался внутри нее, пульсируя в такт затихающему сердцебиению их общего кошмара.
Мэй-лин лежала неподвижно. Она чувствовала, как теплая жидкость заполняет ее изнутри, и это ощущение казалось ей осквернением самого ее существа. Она помогла ему закончить, она облегчила этот путь, и теперь эта помощь стала частью ее вечного проклятия.
Солдаты, удовлетворенные тем, что увидели полное падение человеческого достоинства, наконец отпустили их. Офицер, брезгливо стряхивая пыль с рукава, посмотрел на них как на раздавленных насекомых.
— Хороший урок, — сухо заметил он. — Теперь вы знаете, что в нашем новом порядке нет ничего святого. Никаких учителей, никаких сыновей. Только воля Императора.
Когда дверь за ними захлопнулась, в комнате воцарилась тишина, пропитанная запахом секса, пота и смерти. Цзюнь медленно отстранился от матери. Он смотрел на свои руки, на свою плоть, и чувствовал, что он больше не принадлежит себе. Он был отравлен.
Мэй-лин осталась лежать на полу, глядя в потолок. Она чувствовала, как внутри нее всё еще пульсирует эта грязь. Она знала, что теперь, сколько бы она ни мылась, сколько бы лет ни прошло, она всегда будет чувствовать этот тяжелый, болезненный вход своего сына в ее тело. Это было преступление, совершенное не только солдатами, но и заставившее их самих стать соучастниками собственного уничтожения.
В комнате воцарилась тишина, которая была страшнее любого крика. Мэй-лин лежала на полу, глядя на обломки своей жизни. Она медленно повернула голову к сыну. Цзюнь не шевелился. Он был здесь, но его душа, казалось, покинула это тело в тот самый момент, когда он впервые коснулся ее против своей воли.
Мэй-лин попыталась подняться. Ее тело болело, каждое движение отдавалось резкой болью, но она заставила себя доползти до сына. Она не пыталась его обнять — она знала, что теперь любое прикосновение будет напоминать им об этом кошмаре. Она просто легла рядом, глядя в то же пустое пространство, что и он.
Они лежали в тишине Нанкина 1938 года. Город за окном продолжал жить своей жизнью оккупации: слышались отдаленные выстрелы, крики патрулей и лай собак. Но для них время остановилось.
Прошли часы. Сумерки начали сгущаться, наполняя комнату серыми тенями. Цзюнь наконец заговорил. Его голос был чужим, надтреснутым, словно он говорил из-под толщи воды.
— Мама... почему?
Мэй-лин не ответила. Она не могла. Какие слова могут оправдать или объяснить то, что произошло? Она была учителем, она знала тысячи слов, тысячи определений, но сейчас все они оказались бесполезными. Весь ее образовательный багаж, весь ее статус и достоинство были стерты в пыль одним актом военной жестокости.
Она поняла, что эта рана никогда не затянется. Даже если война закончится, даже если японцы уйдут из города, эта тень останется с ними навсегда. Они стали живыми памятниками преступлениям против человечности, жертвами, которые выжили физически, но были убиты морально.
Цзюнь медленно поднялся и подошел к окну. Он смотрел на руины соседнего здания, где когда-то была школа. Он вспомнил, как мать рассказывала ему о важности знаний, о том, что разум — это единственный путь к свободе. Теперь он знал, что разум бессилен перед лицом чистого, нефильтрованного зла.
Мэй-лин смотрела на спину своего сына и видела, как он изменился. В его плечах
Эротические фантазии Плейбоя - 2