больше не было той юношеской легкости. Он стал стариком в теле восемнадцатилетнего парня. Она почувствовала, что внутри нее что-то окончательно оборвалось.
Она поднялась, обрывки платья волочились за ней по полу. Она подошла к столу, где всё еще лежали их нетронутые миски с рисом. Рис давно остыл и покрылся тонкой пленкой. Она взяла одну миску и медленно вылила содержимое на пол, прямо на те пятна крови и грязи, которые оставили после себя солдаты.
Это был единственный жест, который она могла себе позволить — жест окончательного прощания с той жизнью, которой они жили до этого дня. Теперь они были частью другого мира. Мира, где нет правил, нет чести и нет прощения. Только бесконечная, серая пустота оккупированного Нанкина, которая поглощала всё, что имело значение.
В ту ночь они не спали. Они сидели в разных углах комнаты, разделенные невидимой стеной из стыда, ужаса и невыносимой боли. Каждый звук с улицы заставлял их вздрагивать, ожидая нового визита палачей. Но самое страшное было в том, что они больше не боялись смерти. Смерть казалась бы теперь избавлением, милосердным подарком по сравнению с тем адом, который они теперь будут носить в себе до конца своих дней.
Нанкин продолжал тонуть в темноте, и только редкие вспышки пожаров на горизонте освещали руины города, который когда-то был столицей, а стал кладбищем надежд. В одном из таких домов, среди обрывков книг и разбитой мебели, двое людей пытались понять, как теперь дышать воздухом, который стал для них ядом.
Наслаждение!