Он направил свой член, уже готовый, с выступившей каплей на головке, к её влагалищу.
Вход было плавным, безболезненным — её тело с готовностью приняло его, открылось, обволакивая знакомым, сжимающимся жаром. Оба застонали одновременно, приглушённо, уткнувшись лицами друг в другу. Он вошёл полностью, до самого основания, и они замерли, соединённые в самой запретной из возможных связей.
Потом он начал двигаться. Медленно, глубоко, не так яростно, как днём под камерой, но с какой-то новой, ужасающей интимностью. Каждый толчок был не просто физическим актом, а подтверждением их падения.
Он целовал её шею, её плечи, шептал что-то бессвязное — то ли проклятия, то ли слова одобрения. Она отвечала ему поцелуями, её ноги обвились вокруг его поясницы, пятки упирались в его ягодицы, подтягивая его глубже.
Он чувствовал каждую складку внутри неё, каждое пульсирующее сжатие. Она чувствовала каждый сантиметр его члена, каждую прожилку на нём. Их дыхание учащалось, сливалось в одно.
Она кончила первой, тихо, сдавленно, её внутренности сжали его в серии судорожных спазмов, и она зарылась лицом в его плечо, кусая кожу, чтобы не кричать. Это стало для него сигналом. Он позволил себе отпустить последние тормоза, зарычал прямо в её ухо, низко, по-звериному, и выплеснул в неё свою сперму, горячую и густую, заполняя её снова, как это уже было сегодня, но теперь — без свидетелей, по их обоюдному, грешному желанию.
Он рухнул на неё, потом быстро перевернулся на бок, не вынимая себя до конца. Они лежали, прижавшись друг к другу, покрытые липким потом, их сердца бились в унисон. Из неё вытекло немного его семени, тёплая струйка на простыню. Этот факт казался самым постыдным и самым неотвратимым.
Долгое время они просто молчали. Потом Анна заговорила, её голос был чужим и усталым.
– Это не закончится, да? – это был не вопрос, а констатация.
– Нет, – ответил Саша, глядя в потолок. – Не закончится. Мы сожгли мост.
– Что же нам делать? – в её голосе послышалась детская растерянность.
– Жить. Притворяться. И… встречаться так, когда не сможем терпеть.
Он сказал это с такой простотой, будто обсуждал расписание автобусов. Внутри всё кричало от ужаса, но путь назад был отрезан. Навсегда.
Она прижалась к нему сильнее, её рука легла на его грудь.
– Катя… она всё поняла сегодня. Видела, как я на тебя смотрю.– Она в той же лодке. Никому не скажет.– А если… – Анна замялась. – А если она захочет ещё? Не для съёмок, а просто… Мы же были втроём, и это…
Она не договорила, но он понял. Секс втроём, несмотря на весь ужас, открыл какую-то новую, тёмную грань. И Катя была частью этого. Им обоим стало неловко и одновременно жутко интересно.
– Не думай об этом сейчас, – отрезал он, хотя сам уже думал. Вспоминал, как Катя ласкала её языком, как они целовались над его членом. Его тело, уже истощённое, подало слабый, но отчётливый сигнал возбуждения. Он ненавидел себя ещё сильнее.
– Мне нужно идти, – прошептала Анна, но не двигалась.
– Да. Иди.
Они ещё несколько минут лежали в тишине, затем она осторожно выскользнула из-под него, поднялась, начала искать на полу свою пижаму. Он смотрел, как её обнажённая фигура, освещённая узкой полосой света, двигается по комнате. Каждая линия её тела была теперь и родной, и запретной.
Она оделась, подошла к двери, обернулась.
– Спокойной ночи, Саш.
– Спокойной ночи, Аня.
Она вышла, тихо прикрыв дверь. Саша остался лежать один в запахе секса и отчаяния. Он приложил ладонь к лицу — пахло её кожей, её возбуждением. Он знал, что завтра им придется смотреть
Барышня