Он не ответил. Просто стоял рядом, и их дыхание смешалось в темноте. Потом её рука, холодная и дрожащая, потянулась и коснулась его руки. Он не отстранился. Он почувствовал тот же электрический разряд запретности, что и на площадке, только теперь без камер, без зрителей, в тишине их общего дома, где за стеной спала их мать.
Это было страшнее всего.
Она не убирала руку. Её пальцы скользнули по его ладони, затем сцепились с его пальцами. Этот простой, невинный жест в контексте всего, что произошло, казался самым непристойным из всего. В темноте их связывала не только кровь, но и общая тайна, от которой сжимался желудок и учащалось дыхание.
– Я чувствую тебя на себе, – прошептала Анна так тихо, что он скорее угадал слова по движению губ. – Всюду. В душе я отмывалась до красноты, а он… запах твой остался.
Саша почувствовал, как по его спине пробежала сухая, колючая дрожь. Он тоже мылся, тер жёсткой мочалкой кожу, пока она не заныла, но воспоминание было не в порах, а глубже. В мышцах, которые помнили её объятия. В сжатии челюстей, когда он стискивал зубы, чтобы не закричать от наслаждения в её влагалище.
– Зачем ты пришла, Аня? – его голос прозвучал хрипло, почти агрессивно. – Чтобы мучить нас обоих?
– Я не знаю. Мне страшно одной. А с тобой… ещё страшнее.
Она шагнула ближе. Теперь он видел каждую ресницу на её мокрых от слёз глазах, каждую родинку на знакомом с детства лице. Этот самый знакомый образ в мире был теперь заряжен новой, чудовищной эротикой. Её губы, слегка припухшие, чуть приоткрылись.
Он должен был оттолкнуть её. Крикнуть. Выгнать из комнаты. Сделать что угодно, чтобы восстановить хоть какую-то границу.
Вместо этого его рука сама поднялась и коснулся её щеки. Кожа была горячей, бархатистой.
Она зажмурилась, прижалась к его ладони, и тихий стон вырвался из её груди — стон, который он слышал сегодня уже много раз, но в другом контексте.
– Нам нельзя, – прошептал он, но это было уже не отрицание, а констатация факта, против которого восставала вся его плоть.
– Сегодня было нельзя, – ответила она, и её слова прозвучали как приговор, как разрешение. Она наклонилась и коснулась его губ своими.
Этот поцелуй не был похож ни на один из предыдущих. Не было камер, режиссёра, необходимости играть. Не было и пьянящего азарта публичного греха. Была только темнота, тишина и непоправимость того, что уже случилось. Её губы были мягкими, неуверенными, солёными от слёз.
Он ответил медленно, почти неохотно, но как только её язык робко коснулся его, что-то внутри громко щёлкнуло. Его руки обхватили её за талию, притянули к себе. Пижама была тонкой, и он почувствовал под тканью теплоту её тела, очертания её бёдер, которые так яростно обнимал всего несколько часов назад.
Он оторвался, тяжело дыша.
– Мама за стеной.
– Она спит крепко. У неё таблетки от боли в спине, – Анна говорила быстро, шепотом, её пальцы впивались в его футболку. – Саша, я… я не могу это забыть. Я пытаюсь, но во мне всё горит. Не от стыда. От… от того, как ты был во мне.
Эти слова, сказанные здесь, в их детской комнате, под плакатами с рок-группами, взорвали последние преграды.
Саша сглотнул ком в горле. Его член, предательски откликаясь на её голос, на её близость, начал набухать, упираясь в ткань домашних штанов. И он видел, как её взгляд опустился вниз, как она заметила это движение. На её лице не было осуждения, только тёмное, голодное
Южный порт