на боку, подтянув колени к груди, её взгляд был пустым и далёким. Саша сидел, опершись спиной о кафель, его член, наконец-то успокоившийся, висел липким, использованным трофеем.
Марк подошёл к ним, протянул три полотенца.
– Вы молодцы. Феноменально. Осталась одна сцена, групповая, на кровати. Последняя. Справитесь?
Они молча кивнули. Что ещё им оставалось?
Финал снимали в декорации спальни. Большая двуспальная кровать с чёрным постельным бельём. Им дали указания: полная импровизация, просто близость, взаимное удовлетворение. Марк хотел «натуральных, уставших, но всё ещё жаждущих друг друга тел».
Они лежали втроём, переплетённые конечностями. Усталость притупила остроту стыда, оставив лишь странную, интимную опустошённость. Катя лежала посередине. Она перекатывалась с боку на бок, целуя то Сашу, то Анну. Её прикосновения были теперь медленными, почти нежными. Она взяла руку Анны и положила её на член Саши. Потом свою руку поверх. Потом накрыла их обе своей другой рукой. Они вместе водили ладонями по его твёрдеющей снова плоти, и Саша, глядя в потолок, чувствовал, как слёзы подступают к глазам — не от удовольствия, а от полнейшей внутренней разрухи.
Потом Катя устроилась сверху на нём, приняла его внутрь себя. Она двигалась медленно, глубоко, с закрытыми глазами, как будто ища в этом механическом акте хоть какое-то забытьё. Анна прижалась к ним сбоку, её губы блуждали по груди брата, её рука ласкала влажную, напряжённую грудь Кати.
Оргазмы в этот раз были тихими, больше похожими на болезненные судороги истощения. Катя кончила первой, беззвучно, лишь её внутренности судорожно сжали Сашу. Он выпустил в неё свою третью порцию за день, уже почти болезненную, скудную. Анна, стимулируя себя рукой, добилась тихого, всхлипывающего пика, уткнувшись лицом в плечо брата.
Когда Марк крикнул «Снято!», они даже не пошевелились. Лежали, слушая, как команда сворачивает аппаратуру, как Марк что-то бодро говорит по телефону про «сенсационный материал».
Потом принесли деньги. Наличными, в конвертах. Двадцать пять тысяч каждому — остаток. Саша держал в руках пачку купюр, которая должна была спасти его семью, и чувствовал, как его тошнит.
Они оделись молча. Катя первой вышла, кивнув им на прощание. У её взгляда была какая-то странная, усталая солидарность.
Саша и Анна ехали домой в такси, сидя по разные стороны заднего сиденья, глядя в разные окна. Между ними лежала пропасть, которую только что заполняли их соединённые тела. Теперь она зияла пустотой, холоднее ветра за стеклом.
Дома мама обрадовалась, что они вернулись вместе. Она уже получила свой аванс от «благотворительного фонда», в который, как они соврали, устроились на подработку волонтёрами. Она купила курицу, торт. Вечер был тихим, почти мирным. Анна мыла посуду. Мама гладила бельё. Саша сидел в своей комнате и смотрел в стену, чувствуя под одеждой невидимые следы чужих губ, чужих рук, запах сестры на своей коже.
Ночью он услышал шорох. Дверь его комнаты скрипнула. В полосе света из коридора стояла Анна, в своей старой пижаме, с растрёпанными волосами.
– Я не могу спать, – прошептала она.– И я, – ответил он в темноте.
Она вошла, закрыла дверь. Стояла, не зная, куда себя деть.
– Саша… что мы натворили?
– То, что должны были, – ответил он глухо. – Ради денег. Ради мамы.
– А что теперь с нами? – её голос задрожал. – Мы же… мы же брат и сестра. А сегодня мы…
Она не закончила. В комнате повисла тяжёлая, густая тишина, наполненная невысказанным, тем, что они сделали, и тем, что они при этом почувствовали.
Саша встал с кровати. Подошёл к ней. В полумраке он видел её заплаканные глаза, её губы, которые он целовал так по-разному сегодня.
Рабыня дочери-5