природы и близости, сосредоточилось на единственной доступной взрослой женщине в доме. На мне. Это не было извращением. Это была биология, замешанная на одиночестве и том самом инциденте на осмотре, который сорвал все внутренние табу.
Решение созрело во мне не сразу. Оно зрело несколько дней, пока я писала истории болезней, слушала жалобы пациентов на боли в спине и давление, а сама думала о его дрожащей руке на своем лобке. О его сдавленном дыхании. О том, как он краснел на осмотре. Риски? Огромные. Последствия? Непредсказуемые. Но я видела и другой риск — риск того, что это напряжение, эта нереализованная энергия, выльется во что-то деструктивное, уведет его в какие-то темные, нездоровые стороны. Или просто будет мучить его, как хроническая боль. А я врач. Я лечу. Даже если лечение... нетрадиционно.
Вечером, после ужина, когда он собрался уходить в свою комнату, я остановила его.
— Артем. Останься. Надо поговорить.
Он обернулся, бледный, уже готовый к обвинениям, к скандалу.
— Садись, — мягко сказала я, указывая на стул рядом с собой.
Он сел, скованный, на самый краешек.
— Я все знаю, — начала я спокойно, глядя прямо на него. — Я чувствовала тебя той ночью, чувствовала то ты трогал мою писю.
Он задохнулся, глаза наполнились ужасом и паникой.
— Мам, я...
— Тише. Я не собираюсь тебя ругать. Я хочу понять. Ты часто мастурбируешь?
Вопрос, заданный моим профессиональным, ровным тоном, повис в воздухе. Он покраснел так, что, казалось, вот-вот лопнут капилляры, и кивнул, едва заметно.
— Но это не помогает как следует, да? Напряжение не уходит до конца. Скапливается.
Он снова кивнул, уже не в силах вымолвить ни слова. Его руки судорожно сжимали колени.
— С медицинской точки зрения, — продолжала я, и мой голос звучал странно даже для меня самой — низко, тепло, без тени осуждения, — организму молодого мужчины нужен регулярный, полноценный выброс семенной жидкости. Застой может привести к проблемам — и физическим, и психологическим. Ты не виноват в своих потребностях. Они естественны.
Я сделала паузу, давая словам проникнуть внутрь. Потом, медленно, очень медленно, положила свою руку поверх его сжатого кулака. Он вздрогнул, будто от удара током.
— Я твоя мать. Но я также и врач. И я вижу проблему, которую... могу помочь решить. Если ты согласен. И если ты понимаешь, что это — исключительно медицинская помощь. Способ сбросить излишнее напряжение. Ничего больше.
Он поднял на меня глаза. В них был дикий, немыслимый коктейль из стыда, надежды, недоверия.
Я видела, как его зрачки расширились, поглощая радужную оболочку. Его рука под моей была горячей и влажной. Воздух в гостиной стал густым, как сироп, каждый вдох давался с усилием.
— Я... я не понимаю, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип.
— Я объясню. Практически. Вечером, — мои пальцы слегка сжали его кулак. — После десяти. Дверь в мою спальню будет открыта. Приходи. И... прими душ перед этим. Это будет частью процедуры.
Я убрала руку, встала, ощущая, как колени слегка подрагивают. Сердце колотилось где-то в горле, пульсация отдавалась глубоко внизу живота, тупой, настойчивой волной. Я пошла в ванную, будто мне нужно было что-то сделать, оставив его сидеть в полном оцепенении.
Весь оставшийся день прошел в каком-то сюрреалистичном тумане. Я мыла посуду, гладила белье, но мысли мои были там, в будущем, в темноте моей спальни. Я не испытывала ужаса. Скорее, острое, почти хирургическое любопытство, смешанное с давно забытым трепетом. Я анализировала свои ощущения: прилив крови к слизистым, легкую влажность между ног, воспоминание о его прикосновении. Это был не материнский отклик. Это был отклик женщины, долгое время жившей
Девочка минетчица