Я лежал на Кате сверху, и простыня под нами уже сбилась в комок. Катя дышала часто, но почти беззвучно, будто выдыхала по одному слову за раз. Соски у неё стояли твёрдые, я только что их целовал. Руки лежали вдоль тела ладонями вверх, пальцы чуть согнуты. Она не обнимала меня, не цеплялась за спину, а просто принимала.
Я спустился губами по шее к ключице. Кожа была тёплая и чуть влажная. Когда я взял сосок в рот и слегка прикусил, Катя тихо выдохнула и отвернула лицо набок, в подушку. Ни стона, ни «ещё». Терпела и ждала, пока я доберусь до главного.
Мне было двадцать, ей девятнадцать, мы были мужем и женой всего полгода. А трахались как два шпиона. Мы жили в Катиной комнате: рыжий потёртый медведь на полке, на шкафу остатки наклеек, которые она так и не содрала, а за тонкой стенкой спала её мать. Всё это давило на нас обоих, на неё сильнее.
Я провёл ладонью по её боку вниз и пощекотал пальцами под рёбрами. Катя дёрнулась, перехватила моё запястье и прижала к матрасу.
— Дима... не надо, — прошептала она почти сердито. — Правда.
— Ты опять как каменная, — шепнул я в ответ. — Расслабься хоть чуть-чуть.
— Мама услышит.
— Ну и пусть. Мы же не собаки.
В темноте её зрачки казались огромными.
— Нам надо съезжать, — сказала она одними губами. — Я не могу всё время думать, что она лежит там и слушает.
— Знаю. Съедем. Скоро.
Я отпустил руку и снова повёл ладонями по её телу, уже не щекоча, а гладя. По рёбрам, по животу, по внутренней стороне бёдер, где кожа тоньше всего. Катя понемногу переставала держать мышцы в струне. Когда я развёл ей ноги шире и приставил головку, она сама подалась тазом навстречу. Я вошёл медленно, до конца. Узкая, горячая. У неё вырвался короткий тонкий звук, и она сразу прикусила губу.
Я начал двигаться. Сначала глубоко и редко, целуя её в губы, в щёки, в уголки глаз. Она отвечала вяло, но уже не отворачивалась. Через минуту её руки легли мне на спину, лёгкие, дрожащие. Когда я вошёл резче, она всхлипнула мне прямо в рот. Потом ещё раз. Звук был тихий, но в ночной тишине квартиры бил как выстрел.
Я не стал зажимать ей рот. Пусть. Если слышит, пусть слышит.
Катя наконец подстроилась под ритм. Не жадно, не активно: просто раскрывалась шире и тихо стонала на каждом глубоком толчке, будто эти «ах» вырывались из неё сами. Я чувствовал, как она намокает, как стенки всё плотнее сжимаются вокруг члена. Меня накрыло быстро. Я кончил с глухим стоном, уткнувшись ей в шею, и пару секунд просто лежал, оглушённый, пока она гладила меня по затылку.
За стенкой было тихо. Слишком тихо. Так тихо бывает, когда человек не спит и не хочет, чтобы об этом знали.
...
Я проснулся один. С Катиной стороны простыня уже остыла. За окном стояла серая ноябрьская слякоть. Я спустил ноги на пол, потянулся и поплёлся в ванную. Дверь на кухню была приоткрыта, оттуда тянуло чаем и доносились голоса.
—. ..я понимаю, что вы молодые, — говорила Марина Алексеевна ровно, будто зачитывала отчёт. — Но стены тут тонкие, Катя. Мне неудобно это слушать.
— Мам, ну извини... Мы старались.
— Старались, — в голосе тёщи не было злости, только усталая ирония, и что-то ещё, чему я тогда не нашёл названия. — В следующий раз хоть подушку зубами зажми, что ли.
Я застыл посреди коридора. Стыдно стало до ёбаной щекотки под лопатками. И одновременно внизу живота что-то
А мне понравилось