в раковину и посмотрел в зеркало. Глаза блестели. Щёки горели. Стояк был такой, что идти было больно.
Дверь тихо открылась.
Марина Алексеевна вошла и закрыла её за собой. Повернула защёлку.
Она прислонилась спиной к двери и посмотрела на меня. Без улыбки, спокойно, как смотрят на счёт, который наконец решили оплатить.
— Я видела, как ты стоял в дверях, — сказала она негромко. — Минуты две, не меньше. Думал, я не замечу?
Я не мог выдавить ни слова. Горло стянуло.
— Я могла закрыть дверь, — продолжила она.
Она шагнула ближе. Потом ещё. Остановилась почти вплотную. От неё пахло теми же духами, но теперь запах бил в нос, как удар.
— Полгода, — сказала она тише. — Полгода я лежу за стенкой и слушаю, как моей дочери хорошо. Думаешь, мне это нравится? Думаешь, мне тридцать восемь, и мне всё равно?
Она опустила взгляд на мою ширинку. Уголок рта дрогнул.
— Я двенадцать лет одна, Дима.
И медленно опустилась передо мной на колени.
Правой рукой она расстегнула ремень, потом пуговицу, потянула молнию. Достала мой член, уже каменный, с влажной головкой, и несколько секунд просто смотрела на него, как на что-то, давно забытое.
Без разгона, сразу глубоко. Горячий, мокрый рот сомкнулся вокруг ствола. Она провела языком по нижней стороне, потом снова насадилась почти до конца. Я выругался сквозь зубы и упёрся ладонью в стену над её головой. Она работала жадно, с влажными звуками, как будто навёрстывала годы. Одной рукой держала основание, другой мяла яйца. Иногда выпускала член изо рта, проводила языком по головке кругами и заглатывала снова.
Я смотрел сверху: тёмные волосы качались в такт, губы натягивались, слюна блестела на стволе. В голове было пусто и оглушительно громко. «Тёща. Тёща сосёт мне прямо сейчас. А за стенкой сидит жена. И гости. Ёб твою мать».
Она ускорилась. Щёки впали, горло растянулось. Я почувствовал, что уже близко, схватил её за затылок, чтобы отстранить, но она сама перехватила мой взгляд. Не отодвинулась. Наоборот, насадилась глубже и приняла всё. Я кончил длинными толчками прямо ей в горло, глухо мыча сквозь сжатые зубы. Она выдоила меня до последней капли, сглотнула, ещё раз провела языком по головке и только потом отпустила.
Встала. Спокойно поправила платье, стёрла пальцем блеск с губ. Посмотрела на меня уже без той жадности, почти устало.
— А теперь иди к столу, — сказала она. — И чтобы я вас сегодня ночью не слышала. Хотя бы сегодня.
Повернула защёлку и вышла.
Я остался сидеть у раковины с мокрым, медленно опадающим членом и кашей вместо головы.
...
Я вернулся за стол через несколько минут.
Лицо, наверное, всё ещё было красное, но на меня никто не смотрел: все уже достаточно выпили. Санёк что-то громко рассказывал подруге Марины Алексеевны, та хохотала и хлопала его по плечу. Катя сидела рядом со своими девчонками, весёлая, с блестящими глазами. Марина Алексеевна наливала кому-то сок. Когда я сел, она не взглянула в мою сторону. Будто ничего и не было.
Я доигрывал образцового зятя. Улыбался, где надо, поддакивал Саньку, чокался. А внутри крутилось: рот. Горячий, мокрый, жадный. И то, как она сглотнула.
Гости разошлись ближе к двенадцати. Сначала подруги Кати, потом подруга тёщи. Санёк ушёл последним, обнял меня на прощание, ещё раз хмыкнул про «огненную тёщу» и исчез в подъезде. Дверь закрылась, и в квартире сразу стало тихо.
Катя подошла сзади, обняла меня за пояс и ткнулась носом в шею.
— Пойдём, — шепнула она. — Я хочу тебя.
Она была разгорячённая вином и праздником. Щёки горели, губы
И такое в жизни бывает.1