тяжело, тупо шевельнулось. Я включил воду посильнее, умылся ледяной, постоял, глядя на красную рожу в зеркале. «Всё нормально, Дима. Ты просто трахал жену. Законно, блядь, и по любви».
Когда вышел, обе уже сидели за столом. Катя в старой домашней футболке, с чуть припухшим лицом. Марина Алексеевна собранная, в халате, волосы убраны, на столе чай и нарезка. Она держала кружку двумя руками и смотрела куда-то мимо нас, в окно.
— Доброе утро, — сказала она, глядя на меня.
— Доброе.
Катя покосилась на меня виновато, как будто это я громче всех стонал. Несколько секунд мы молчали. Потом Марина Алексеевна отодвинула стул.
— Я в душ. Вам яичницу разогреть?
— Не надо, спасибо, — быстро сказала Катя.
Тёща кивнула и вышла. Когда щёлкнула дверь ванной, Катя наклонилась ко мне и выдохнула почти без звука:
— Она всё слышала.
Я пожал плечами. Мне было неловко, но не так, как ей. Мне было двадцать, и в двадцать от стыда не умирают.
...
День прошёл в суете: у Кати сегодня был день рождения.
После завтрака она включила режим хозяйки. Ходила по квартире с блокнотом, что-то писала, зачёркивала, писала заново. Марина Алексеевна вернулась из магазина с пакетами и загремела посудой на кухне. А Катя командовала мной в зале.
— Стол в центр. Разложи. И стулья со всех комнат.
Стол оказался тяжёлым и вредным: ножки разъезжались, столешница норовила сложиться обратно и прищемить мне пальцы. Пока я с ним воевал, Катя уже стелила скатерть и раскладывала приборы.
— Ещё четыре стула нужно. В маминой комнате точно есть, и из нашей один возьми.
Сначала я сходил к нам, вытащил стул в коридор. Потом подошёл к двери в спальню тёщи. Она была прикрыта неплотно, щель в ладонь. Я толкнул её плечом, не постучав: руки были заняты.
И замер.
Марина Алексеевна стояла спиной ко мне, перед зеркалом на дверце шкафа. В чёрном гладком лифчике и узких чёрных трусиках. Тело у неё оказалось совсем не таким, как под халатом и кофтами. Широкий таз, тяжёлые округлые бёдра, плотная мягкая задница, которая даже в покое казалась налитой. Талия заметно уже бёдер, но не девчачья, а женская, зрелая. Лопатки ходили под белой кожей, когда она наклонялась.
Одна нога была согнута в колене и выставлена вперёд. Она натягивала тёмный полупрозрачный чулок. Медленно, двумя руками. Сначала на стопу, разгладила пальцами подъём, потом выше, по икре, по колену, к бедру. Ткань плотно обтягивала ногу. Подцепила большим пальцем кружевную резинку, ещё раз провела снизу вверх, поправляя. Резинка врезалась в мягкое бедро, оставив тонкую складку.
Между ног чёрная ткань трусов слегка промялась внутрь и утонула, чётко обозначив толстые половые губы. Когда она снова наклонилась и подала таз назад, узкая полоска натянулась между ягодиц, уходя глубоко.
«Блядь, — подумал я. — Блядь, блядь, блядь».
Горло пересохло. Низ живота налился горячей тяжестью, член дёрнулся и пополз вверх прямо в штанах. Я никогда раньше не думал о ней так. Тёща и тёща, мать жены, женщина с вечной ровной интонацией. А сейчас передо мной стояла просто женщина с чужим, взрослым, до охуения ебабельным телом, и от неё меня отделяли два метра.
На секунду мне показалось, что она замерла. Что плечи чуть напряглись, а движение руки по чулку стало чуть медленнее. Но она не обернулась. Я попятился, осторожно, чтобы не скрипнуть полом. Дверь прикрыл до прежней щели. Постоял в коридоре, сглатывая вязкую слюну, и ширинка больно давила на каменный член.
— Ну где стулья?! — крикнула Катя из зала.
— Сейчас! — ответил я севшим голосом и только тогда вспомнил, зачем пришёл.
Исповедь заочника