же сказала, в маминой комнате ещё есть, — отвлеклась от вилок Катя.
— Ага. Помню.
Пришлось вернуться. Я постучал, на этот раз как положено.
— Заходи, — раздалось изнутри. Голос спокойный.
Марина Алексеевна уже была одета: тёмное облегающее платье ниже колена, чулки, волосы подколоты. Она не обернувшись стояла у зеркала и вдевала серьгу.
— Стулья по бокам от кровати, — сказала она в зеркало. — Бери.
Я взял два. В комнате стоял запах её духов, тяжёлый, тёплый, чуть сладкий. Я увидел её глаза в зеркале. Они смотрели не на серьгу. Взгляд длился секунды две, потом она отвернулась.
В зал я вышел с мокрой спиной.
...
К семи всё было готово.
Первой пришла подруга Марины Алексеевны, высокая, ярко накрашенная, лет сорока пяти, с громким голосом и густыми духами. Следом две Катины подруги: одна худенькая, с короткой стрижкой, вторая пониже, с большой грудью и вечной улыбкой. Последним ввалился Санёк, мой старый друг и свидетель на свадьбе, с пакетом, в котором звенели две бутылки водки, и с шампанским под мышкой.
— Ну всё, можно начинать, — хлопнул он меня по плечу. — Где именинница?
Катя уже была в платье, накрашенная, чуть взволнованная. Марина Алексеевна вышла последней. Я держался, как мог, но всё равно поймал, как ткань легла на бёдра и как двигалась под ней задница, когда она шла к столу.
Сели. Женщины сразу сбились в кучку на одном конце стола. Пошла болтовня про работу, про общих знакомых, про то, как Катя «расцвела после замужества». Мужская часть, то есть мы с Саньком, держалась в стороне. Открыли шампанское. Потом Санёк достал водку и плеснул по первой.
— За именинницу.
Выпили. Водка обожгла горло и сразу ударила в голову. Я посмотрел вдоль стола и снова наткнулся на Марину Алексеевну. Она смеялась над чем-то, что рассказала подруга, запрокинув голову. Шея, ключицы, платье, натянувшееся на груди. Смех был громкий, живой. Таким я её ещё не слышал. Я быстро отвёл глаза.
Полчаса спустя Санёк кивнул в сторону балкона.
— Пошли, продышимся.
На балконе вечер уже остывал, от реки тянуло сыростью. Санёк закурил, пару раз глубоко затянулся и вдруг ухмыльнулся:
— Слушай... а тёща у тебя огонь.
Я промолчал.
— Я ещё на свадьбе приметил, — продолжал он. — Ну ёб твою мать, нормально же выглядит. Если б не ты с Катькой, я бы прикинул, как подкатить.
— Нахуя ты это говоришь? — буркнул я.
— Да просто. Красивая баба. Тебе повезло, что она на твоей стороне стола.
Я ничего не ответил. В голове стояла картинка: чёрные трусики, чулок в её руках, толстые губы, проступившие сквозь ткань. Слова Санька попали точно в то место, которое и так уже зудело.
Вернулись за стол. Санёк сразу налил ещё. Я выпил, не закусывая. Водка расползлась по телу, дошла до паха, и женская часть стола начала плыть: смеялись громче, перебивали друг друга, чокались. Я сидел и смотрел на них уже по-другому. На подругу Марины Алексеевны, которая наклонялась за салатом, и из выреза мелькало кружево. На Катиных подруг, на их молодые шеи и руки. И снова, и снова на тёщу. Она сидела чуть боком, положив ногу на ногу. Платье немного задралось, показав кромку тёмного чулка. Того самого.
Она повернула голову и посмотрела на меня. Секунду, не больше. Без улыбки. Потом взяла бокал.
Я понял, что смотрю слишком открыто, и встал.
— Я в ванную.
Надо было протрезветь и выбросить всё это из головы. Хоть на пять минут. Я сел на край ванны, открыл холодную воду, набрал полные ладони и плеснул в лицо. Потом ещё раз. Вода текла за воротник, холодила спину. Я упёрся руками
Выходные на 8 марта (часть 2-я)