Я нашёл своё бельё, брюки, рубашку. Одевался спокойно, без спешки. Камера и сумка ждали у стены. Когда я уже застёгивал ремень, Настя всё ещё стояла голая посреди смятого платья и смотрела куда-то мимо нас обоих.
Антон так и не подошёл к ней.
А я уже собирал технику.
Никакой особенной торжественности в этом моменте не было. Всё когда-нибудь заканчивается, даже самые дорогие удовольствия. Я привёл в порядок одежду, проверил, не оставил ли где-нибудь телефон, и поднял с пола сумку с фототехникой. Привычные движения помогали переключиться: проверить объектив, закрыть отделение, убедиться, что крышка на месте. Камера не задавала вопросов и не требовала объяснений. В этом отношении с ней было проще, чем с людьми.
Настя молча приводила себя в порядок. Она поправила платье, расправила сбившиеся волосы и осторожно поправила фату. Под одним глазом размазалась тушь, оставив тёмный след на щеке. Настя достала из сумочки зеркальце и салфетку, принялась стирать потёки, стараясь не задеть макияж на остальных участках лица. Несколько раз она промокнула уголки глаз, потом проверила результат и недовольно поджала губы. На меня она не смотрела. На мужа тоже.
Антон стоял у парапета, сжимая в руке пачку денег. За всё время он почти не шевелился. Теперь купюры казались единственной вещью, которую он точно знал, куда деть: он снова и снова выравнивал их края большим пальцем, хотя они и без того лежали ровно.
Я застегнул сумку.
— Ну что, — сказал я, — на этом всё.
Антон поднял голову. В его взгляде было столько невысказанных слов, что я даже не стал спрашивать, о чём он думает. Вероятно, он и сам ещё не решил. Злость на меня, неловкость перед женой, удовлетворение от полученных денег и неприятное понимание, что всё это произошло по его собственному согласию, плохо сочетались друг с другом.
— Фотографии будут через неделю? — спросила Настя.
Она произнесла это так, словно мы действительно обсуждали только работу.
— Как и договаривались. Напишу, когда закончу обработку.
— Хорошо.
Она закрыла зеркальце и убрала его в сумочку. На безымянном пальце блеснуло обручальное кольцо. Я почему-то обратил на него внимание именно сейчас, хотя весь вечер видел его десятки раз.
Антон наконец спрятал деньги во внутренний карман пиджака.
— Ты доволен? — спросил он.
Я посмотрел на него.
— Да.
Он дёрнул щекой. Видимо, рассчитывал на какое-нибудь оправдание, на попытку смягчить ответ или хотя бы на неловкую улыбку. Но мне нечего было добавлять. Он сам назвал цену, сам согласился и сам взял деньги. Я не собирался делать вид, будто решение принял кто-то другой.
— Тогда проваливай, — сказал он.
— Конечно.
Я поднял сумку и направился к выходу из сада. Уже у дорожки остановился, чтобы поправить ремень на плече, и обернулся. Антон по-прежнему стоял на месте. Настя подошла к нему, но не взяла за руку. Между ними оставалось всего несколько сантиметров, однако никто из них не торопился сокращать это расстояние.
Я мог бы сказать что-нибудь напоследок. Что-то колкое, что заставило бы Антона ещё сильнее почувствовать себя проигравшим. Но в этом не было необходимости. Иногда человеку достаточно остаться наедине с тем, что он сделал.
— Хорошего вечера, молодожёны.
Антон ничего не ответил.
Настя едва заметно кивнула, не поднимая глаз.
Я вышел на парковку, открыл машину и аккуратно уложил сумку на пассажирское сиденье. На улице уже темнело. В окнах старого особняка отражались последние полосы заката, и на мгновение мне показалось, что место снова стало таким, каким было в начале съёмки: красивым, тихим и совершенно безразличным к людям, которые приходили сюда со своими маленькими драмами.
Школьные дневники