тушь уже поплыла. Она смотрела на Антона и стонала ему прямо в лицо.
— Я… я сейчас…
Она кончила резко, с громким сдавленным криком. Внутренности сжались вокруг меня так сильно, что я едва не сорвался следом. Но сдержал. Продолжил двигаться сквозь её оргазм — жёстко, ровно, не давая ей сразу отдышаться.
Антон стоял белый. Кулаки тряслись.
— Хватит… блядь, хватит уже…
Настя всё ещё дрожала, но когда я не остановился, она только шире расставила колени и подалась назад.
— Нет… не хватит… — выдохнула она хрипло. — Пусть продолжает. Пусть ебёт. Ты же продал. Так получай полностью.
Я взял её крепче за бёдра и начал вгонять глубже. Каждый толчок выбивал из неё короткий грязный стон. Платье под коленями уже было в земле, в слюне и во всём остальном. Фата окончательно упала в траву.
Антон отвернулся, потом снова заставил себя смотреть. Лицо исказилось.
А я продолжал. Спокойно. Жёстко. Ровно так, как и обещал с самого начала.
Я чувствовал, что близко, но всё никак не мог сорваться. Тело Насти уже дрожало от усталости и второго приближающегося оргазма, она стонала громко, почти срываясь на всхлипы, но мне этого было мало. Слишком контролируемо. Слишком ровно.
Я вышел, тяжело дыша.
Настя обернулась через плечо, глаза застланные, тушь уже потекла тёмными дорожками.
— Что… почему остановился?
— На колени.
Она поняла сразу. Не стала спрашивать. Развернулась, опустилась передо мной прямо на смятое грязное платье. Голая, в чулках, с растрёпанной фатой где-то сбоку. Маленькая грудь тяжело поднималась. Она подняла лицо, открыла рот и взяла сразу глубоко.
Горловой. Грязный.
Звук вышел сразу мокрый, утробный — «гы… гы… гы…». Она давилась, но не отстранялась. Я взял её за волосы обеими руками и начал двигаться сам. Короткие, жёсткие толчки в горло. Каждый раз, когда головка упиралась, она издавала этот же звук, слюна текла по подбородку тонкой ниткой и капала на грудь.
Антон стоял в двух шагах. Уже не пытался что-то говорить. Просто смотрел. Глаза широкие, рот слегка приоткрыт.
Настя давилась снова и снова. Слёзы наконец потекли по-настоящему — не от эмоций, а от того, как сильно сжималось горло. Тушь размазалась полностью: чёрные потёки через щёки, к уголкам губ, почти до шеи. Она хлюпала, всхлипывала ртом, но продолжала принимать. Иногда пыталась взять ещё глубже сама, будто назло.
— Гы… гх… гы…
Я чувствовал, как поднимается. Быстро. Жёстко. Контроль ускользал.
— Я сейчас…
Она поняла. Вынула изо рта с громким влажным звуком, высунула язык далеко, открыла рот шире и подняла лицо. Глаза полуприкрыты, слёзы всё ещё текли, тушь полностью уничтожена. Я надрачивал прямо над ней — коротко, резко. Несколько секунд — и разряд ударил сильно.
Первые струи попали прямо на язык и в открытый рот. Потом на щёку, на нос, на закрытый глаз, на лоб. Густо. Много. Она не отворачивалась. Держала язык высунутым, пока я заканчивал, и только когда последние капли упали на нижнюю губу, медленно закрыла рот и сглотнула. Часть стекла по подбородку вниз, на ключицы и маленькую грудь.
Тишина снова стала тяжёлой. Только наше дыхание и далёкий шелест листвы.
Настя сидела на коленях, вся в сперме, с полностью размазанной тушью и красными от натуги глазами. Смотрела не на меня — на Антона. Тот стоял белый, сжав кулаки так, что костяшки побелели.
Я заправил себя, тяжело выдохнул и шагнул назад.
— Всё.
Настя медленно провела тыльной стороной ладони по подбородку, размазывая ещё сильнее. Потом поднялась. Ноги слегка не слушались. Она даже не пыталась прикрыться.
Антон открыл рот.
— Настя…
Она покачала головой. Коротко. Устало. И впервые за весь вечер в её голосе не было ни злости, ни вызова — только глухая пустота.
Сутки