смачивая головку её соками. Когда он решил, что она готова, Настя ощутила давление: головка начала протискиваться внутрь. Давление всё нарастало, и Настя на мгновение испугалась. Он был большим — больше, чем она помнила ладонью, больше, чем представляла потом, — и ей показалось, что ничего не выйдет.
И тут головка провалилась внутрь. У Насти подогнулись колени, и она тяжело легла грудью на раковину. От холодного фаянса соски затвердели ещё сильнее — до острого, почти болезненного удовольствия.
Игорь не торопился: сначала двигался медленно, давая ей привыкнуть к своему размеру, а когда почувствовал, что она становится податливее, ускорился. Дыхание Насти сбивалось в такт его движениям и вырывалось короткими всхлипами. Она кусала губы, чтобы не закричать, и почти сразу поняла, что это бесполезно: из горла всё равно рвались стоны — сначала тихие, потом громче, а потом уже несдержанные.
А потом он нашёл какую-то точку — самую глубокую, о существовании которой Настя даже не подозревала, — и у неё посыпались искры из глаз. Самые настоящие: они вспыхивали и гасли в такт басам за стеной, как цветомузыка на танцполе, и с каждым разом становились всё ярче. Кто-то снаружи дёрнул ручку, выругался и ушёл, но Насте было всё равно.
Она подавалась назад, навстречу ему, работая бёдрами, сама себе удивляясь, и локти её скользили по холодному краю раковины. Вдруг ягодицу обожгло: Игорь шлёпнул её открытой ладонью. Внутри всё сжалось, и от этого стало только слаще. Второй шлепок, третий — и Настя сломалась. Спина выгнулась дугой, голова запрокинулась, и она закричала, уже не стесняясь, глядя на своё отражение: на потёкшую тушь, на искажённый криком рот, на шальные глаза. Волна поднималась снизу, смывая всё, что было, и оставляя за собой лишь руины прежней Насти, и Игорю пришлось придержать её ладонью за бедро, чтобы не сбиться.
Настя обмякла, едва не теряя сознание, и Игорь это понял. Ещё несколько движений — коротких, яростных, в самой глубине, — его всего передёрнуло, и он резко вышел из неё. Внутри в один миг стало пусто, и широко распаханную им киску обдало прохладой. А Игорь, сдавленно рыча, кончал куда-то в сторону: часть попала ей на бедро, часть — на пол, забрызгав плитку и низ стены. В зеркале Настя видела тяжёлые белые капли, ползущие по кафелю. Игорь замер, упёршись ладонью ей в спину; между ними, от него к ней, тянулась тонкая нить.
Несколько секунд стояла тишина — только басы из-за стены и её собственное дыхание, хриплое, с присвистом.
Потом он отстранился, неожиданно нежно поцеловал её в шею и застегнул ремень. Наклонился, поднял с пола кружевные трусики, повертел их в пальцах и, глядя на неё в зеркало, спокойно сунул себе в карман. Щёлкнул замок, хлопнула дверь.
Настя осталась стоять, всё так же вцепившись в край раковины. Платье само сползло вниз. Внутри была странная гулкая пустота, а тело ныло — сладко и стыдно, напоминая о каждом его движении.
Телефон лежал на краю раковины экраном вверх. На нём висело уведомление — пришло, наверное, давно, а она и не заметила.
«Домой? Насть, у тебя всё нормально?»
Она прочитала его на заблокированном экране, не открывая чат. Буквы расплывались — то ли от слёз, то ли от алкоголя. Палец завис над экраном: что ответить? «Да»? «Нет»? «Прости»? Экран мигнул красной батарейкой и погас. В чёрном стекле отражалась растрёпанная женщина с чужой спермой на бедре — в сбившемся платье, которое было только для него.
Посвящение