слышали, наверное, все соседи. «Да, вот так... сильней... только не останавливайся...» И он не жалел. Для такой взрослой, уверенной в себе женщины она оказалась неожиданно тесной: он вталкивал член, преодолевая сопротивление, раздвигая стенки её влагалища, до самого дна. От этого Марку окончательно сносило голову.
Он перевернул её на живот, подмял под себя, вжал в смятую простыню. Инга только рассмеялась, повернула голову, и в её глазах было что-то дикое, голодное. Он вошёл ей в попу — резко, без смазки, — и она вскрикнула, вцепившись в подушку. Её спина выгнулась, лопатки сошлись так, что, казалось, вот-вот прорвут тонкую кожу. Он видел, как она напряглась — и через мгновение подалась назад, насаживаясь глубже. Он двигался жёстко, не жалея, с каждым толчком вбиваясь всё глубже. Марк запустил руку ей в волосы, намотал их на кулак, потянул — она застонала, и он почувствовал, как сжимается кольцо её ануса.
Ему хотелось не любить её, а разорвать, разворотить, уничтожить. Чтобы она не смогла встать на следующий день, чтобы походка выдавала её каждому встречному, чтобы между ног у неё зияла такая же дыра, как... И она, кажется, только этого и хотела. Она подмахивала ему навстречу, и её стоны становились всё более хриплыми, прерывистыми. Он отпустил волосы, накрыл ладонью её затылок, прижал к подушке, и она послушно подняла зад, подставляясь ещё сильнее. Вторая рука скользнула под неё, нашла клитор, и Инга дёрнулась всем телом, почти взвыла. Марк двигался быстрее, уже не думая ни о чём, кроме этого горячего, скользкого, сжимающегося вокруг него тела.
Инга кончила первой — резко, с протяжным стоном, и тяжело упала на кровать. Он почувствовал, как она сжалась вокруг него, и ещё пару толчков спустя вышел, провёл рукой два раза по члену и кончил ей на спину — горячими, густыми толчками, выворачивая себя наизнанку. Инга лежала на животе и тяжело дышала, с влажными, спутанными волосами, прилипшими к шее, и вишнёвый халат валялся на полу рядом. Потом они лежали поперёк смятой кровати — простыня сбилась в ком, подушка наполовину съехала на пол, — и Инга, отдышавшись, рассмеялась в потолок:
— Ну ты даёшь, Марк. Вот уж не ожидала такого зверя от тихого скучного мальчика.
Марк не ответил. Злость ушла, и внутри стало просто пусто.
***
Всё, что было дальше, слилось для неё в один тягучий бесконечный сон: полумрак, бархат дивана под спиной, красный свет на коже. Игорь усадил её на низкий диван, опустился рядом, и Настя вдруг поняла, что не может поднять на него глаза. Она смотрела на его руку, на своё колено, на подол платья, который уже успел задраться.
— Здесь? — спросила она шёпотом.
— Здесь, — сказал он.
Он не торопился: сначала просто положил ладонь ей на бедро и погладил, будто успокаивая. Потом поцеловал — в уголок губ, в шею, в то место под ухом, где кожа тонкая и от любого прикосновения по телу проходит дрожь. Настя дышала всё чаще и никак не могла взять себя в руки. Потом он уложил её на подушки, в красноватом свете, и это оказалось не так страшно, как она думала. Бархат под спиной был тёплым, чуть ворсистым, и она вцепилась в него пальцами, когда Игорь лёг сверху.
Он вошёл неторопливо, как и целовал, — сначала на пару сантиметров, потом глубже, потом ещё, — и от этой медлительности Насте хотелось кричать. Она выгнулась и застонала, уже не сдерживаясь. Где-то рядом смеялась брюнетка — низко, довольно. Насте было уже всё равно: она не стеснялась ни чужих взглядов, ни собственного голоса, ни
курорт без мужа..