Взрослые вернулись уже в сумерках, слегка подпитые, довольные, но подозрительно молчаливые.
Ужинали коротко. На соседней улице кто-то включил магнитофон, через забор глухо доносилась ритмичная попса.
Катя сидела на самом краю табуретки после утреннего ремня.
Ольга держала спину прямо, как на приёме. Под тонким халатом грудь ещё помнила его ладони. Каждый раз, когда Геннадий тянулся через стол за хлебом, она следила за его рукой.
Дмитрий клевал носом в тарелку, тихий, довольный и пустой.
Геннадий доел, встал и ушёл в спальню переодеться. У открытого шкафа он остановился.
Ремень висел не так. Пряжкой в другую сторону. Он снял его, повернул к свету из коридора. На тёмной коже белели подсохшие разводы. Подошёл к кровати, провёл ладонью по своей подушке. Наволочка посередине была как накрахмаленная, стянутая.
Секунд десять он постоял над ней, размышляя, ворочая в подпитой голове возможности, вероятности. Взял подушку. Понюхал, как зверь, ищущий следы. Усмехнулся коротко, стянул наволочку, бросил в грязное бельё и надел новую.
Два дня. Он терпел два дня, терпел Катю, не тронул; терпел Ольгу, жену брата... Он тридцать лет жил ровно, как по уровню, и вот за двое суток столько переживаний, что выбили его из колеи и теперь не давали покоя.
Спать он не лёг. Дождался, пока зайдёт в комнату Тамара, начнёт готовится ко сну, и вышел к бане.
***
Ольга лежала рядом с сопящим мужем и смотрела в потолок, где фонарь с улицы рисовал бледное пятно. Простыня липла к лопаткам. Соски под ночнушкой стояли и ныли, и она не трогала их нарочно, из упрямства.
Она гнала мысли к чему-то материальному, реальному: квартире, которую отберут, к юристам, которым ещё придется звонить, к стремительно пустеющему банковскому счёту. Но нет, никак. Она всё время соскальзывала в омут возбуждения, воспоминаний о руках Гены, о члене Виктора во рту, о том, какой она может быть, какой ей позволено быть здесь, вдали от большого города.
Двадцать лет она была главной. Решала, платила, выбирала обои, выбирала школу, выбирала и решала. Двадцать лет никто не смел ей приказывать. Сильная женщина, Ольга Сергеевна. Она вдруг поняла, как смертельно устала от собственной важности. Ей хотелось туда, где никакой Ольги Сергеевны нет. Где не надо держать лицо, потому что это никому не интересно. Где чужая воля решает, что делать с её ртом, с её сиськами, с её дырками.
От этой мысли было мучительно стыдно, а от стыда — влажно.
Она села. Стянула ночнушку, нащупала на стуле халат. Сняла трусики. Если идти, то честно.
В саду было тепло и черно. Кузнечики, собачий лай, подутихшая музыка у соседей. Подле бани горел крохотный огонёк.
Геннадий увидел, как она идёт к нему. Докурил спокойно, бросил окурок в жестянку и только тогда шагнул навстречу.
— Чего не спишь, Олюш?
Она заготовила фразу ещё в постели, но выговорить её оказалось трудней, чем она думала.
— Ты знаешь, чего.
Он долго смотрел. Потом кивнул.
— Ты уверена? — Он и сам не был уверен. — Скажешь “стоп”, я остановлюсь.
— Я поняла.
— Тогда показывай, с чем пришла.
Ольга запретила себе думать и распахнула халат. Геннадий долго изучал её голое тело, а потом, сам от себя не ожидая, велел:
— Тогда на колени. И до бани ползком.
Ноги подкосились. Холод от земли прошёл вверх. Она встала на четвереньки. Ольга Сергеевна, поползла не четверньках, жопой кверху по чужому огороду.
Большие сиськи повисли, тяжёлые, закачались от движений. Трава щекотала соски. Сзади шёл он, не торопясь, и она чувствовала его взгляд на своей заднице. Между ног было мокро, она ползла, виляя задом. Носок его ботинка несильно ткнул её в ягодицу.
Материнское желание