видела: про Генку, про Олю, про грубость и податливость. Дмитрий же только и мог, что смотреть на баню в мучительном ожидании, когда откроется дверь.
Ольга вышла первой, растрепанная, на заплетающихся ногах, Геннадий за ней. Отошёл в сторонку, закурил, как ни в чём не бывало.
Дмитрий поднял на Тамару опустевшие глаза.
— Что ж делать...
Тамара знала, что. Ответ созрел сам собой, пока она вела Дмитрия на чердак.
— Иди ко мне, маленький.
Он опустился на колени. Поцеловал ей руку, пальцы, запястье. Она гладила его по редкой макушке и чувствовала, как отпускает в горле.
Вывалив грудь из ночнушки, Тамара поднесла её к лицу Дмитрия, и он впился в неё губами, ища утешения в это материнском жесте.
— Бери титьку, бери, — шептала она, чувствуя его влажный рот на возбужденном соске.
Дмитрий сосал с причмокиванием, прижавшись всем лицом. Тамара выдохнула и закрыла глаза. Тянущее, сладкое шло от соска вниз. Она улыбнулась, вытерла последние слезы.
Дмитрий сосал и уплывал. Сосок у неё был крупный, упругий, заполнял весь рот, титька лежала на его лице тёплой тяжестью, закрывала нос, он дышал её кожей. Всё, что болело, осталось снаружи. Банк, квартира, взгляд жены, измена. Тут было мягко и не спрашивали отчёта. Тамарин шёпот сверху: «Вот так, вот так, причмокивай. Вторую возьми, ей обидно». Он перешёл на вторую. В трусах стояло до боли, на ткани расплывалось мокрое пятно.
Её рука сползла по его животу и сжала через трусы.
— Писюн-то какой горяченький. Сопельку уже пустил. Не трогай, тётя Тома сама.
От слова «писюн» его обдало стыдом, жарким, детским. Хуй дёрнулся в её ладони так, что она засмеялась.
Развела колени, задрав ночнушку. Он спустился. Целовал живот, тёплые складки, внутреннюю сторону толстых мягких ляжек. Пизда у неё была большая, тёмная, мясистая, с длинными губами, вся уже раскрытая и блестящая. Пахло бабой. Он прижался ртом и повёл языком снизу вверх.
Тамара откинулась на матрас. Язык у Димки был старательный, он лизал жадно, с сопением. Гена туда за всю жизнь ни разу не наклонился. А этот зарылся по уши и мычит от счастья.
Она шептала ему, как сказку на ночь. Какой он хороший, Димочка, как приятно делает писечке, как ей хочется напоить его молочком, как сама доить его писюн.
Язык его заходил быстрее, проникал внутрь, соки Тамары текли по подбородку.
Дмитрий слушал и лизал. Каждое её слово ложилось куда-то, где у него всю жизнь была дыра. Он нашёл губами твёрдый клитор засосал. Она ахнула в голос, сжала его голову ляжками так, что зашумело в ушах, и затряслась, мелко, животом, титьками.
Когда ноги разжались, он поднял мокрое лицо. Она взяла его, притянула и облизала ему подбородок и губы, по-хозяйски, широко.
— Вкусная у тебя Тома? То-то. Ложись на меня. Пихай свою пипиську, заждалась.
Он лёг. Она сама нашла его рукой, твёрдого, дрожащего, и направила в себя. Вошло легко, скользко. Она была просторная, мягкая, обняла его член пиздой, обхватила руками и толстыми ногами, прижала лицом между сисек. Он задвигался. Мелко, часто, по-мальчишески.
Тамара лежала под ним и смотрела на отсвет фонаря на потолке. Он был лёгкий после Гены, и входил отрывисто, резко, но глубоко. Дышал ей в шею, всхлипывал и шептал «Тома, Тома», и держался за её бока, сжимая складки обеими руками, Она прижала его крепче и стала качать бёдрами навстречу.
— Пихай, пихай, маленький. Пихай и кончай в меня. Всё до капельки.
Он кончил со всхлипом, вжавшись в неё, и она почувствовала, как он дёргается внутри и как становится горячо и мокро. Сжала ноги, чтобы не вышел. Он лежал на ней, обмякший, а она просто держала.
Школьные годы чудесные...