Он вышел из неё, развернул за плечо и надавил. Колени стукнулись об пол. Лунный квадрат лёг ей на лицо.
Она открыла рот и высунула язык, сама. Смотрела снизу, как он дрочит над ней, как ходит кулак по по мокрому от её соков стволу. Теребя клитор, он стонала, просила всем телом. Первая струя легла на язык, вторая на губы и подбородок, третья попала на щёку и поползла к шее. Густое, горячее. Он провёл головкой по её губам, собирая, и засунул в рот. Она обсосала дочиста.
— Покажи.
Ольга открыла рот, полный спермы и под тяжелым, довольным взглядом Геннадия кончила, брызнув из пизды на пол предбанника.
Проглотила сперму, облизнула губы.
— Спасибо.
Он отошёл, тяжело дыша. Зачерпнул ковшом из бадьи и протянул ей. Она пила, держа ковш двумя руками, вода текла по подбородку, холодно капала на грудь. Он забрал ковш, поднял с пола халат, накинул ей на плечи. Провёл ладонью по волосам. Один раз, сверху вниз, той же рукой, что била.
— И тебе спасибо. Иди спать, Олюш.
Она шла через сад на ватных ногах. Жопа горела, между ног саднило и текло, колени были зелёные от травы. У крыльца она остановилась, провела ладонью по губам. Ей полагалось ужаснуться. Она прислушалась к себе и нашла только тишину и покой, пустоту, как после долгих женских слёз облегчения.
***
Тамара ворочалась долго, не могла уснуть из-за гложащего чувства вины. Всё-таки она с Генкой столько лет вместе, а тут Дима... Да, не устояла, не выдержала, нужно ей было излить скопившуяся нежность.
И всё ж измена, всё ж предательство. Тамара промучалась минут двадцать и решила: всё расскажу Генке. Как на духу выложу и будь что будет.
Она накинула халат и вышла искать его в саду. Прошла мимо мастерской, мимо грядок, зашла вглубь, к бане, как вдруг услышала звук.
Ладонь по голому. Женский голос, сдавленный, тихий, но явно женский. Тамара подкралась, заглянула в пыльное окошко.
На лавке лежала Ольга, голая в свете фонарика, и держала себя руками за зад. Над ней стоял Гена.
Тамара смотрела и не могла отойти. Смотрела, как её муж спустил штаны, как вставил Ольге, как та застонала.
Больнее всего было не от измены, нет, она и сама ведь... Больнее всего было, что этот человек долгие годы ложился на неё в темноте, молча, на пять минут, и отворачивался к стене. Слова не сказал. Она думала, характер: ровный, сухой, без этого самого. Привыкла. А он, оказывается, умел. Говорить умел, смотреть умел, держать бабу за волосы и драть так, что лавка ходуном. Всё это было в нём, и ни разу не для неё. А для другой — пожалуйста.
Нет, ей самой такого было не надо: плевки, обзывательства, Тамара не такая. Но выть хотелось всё равно: выходит, знала она половину мужа и даже не подозревала, что есть вторая.
И рот открыть нельзя. Сама днём стояла у машины с отодвинутым купальником и Димкиной головой между ляжек.
Она отошла от стены. Ноги шли сами. У уха зазвенел комар, она хлопнула себя по щеке. Щека была мокрая.
***
Тамара вошла в темноту спальни Дмитрия, присела на краешек кровати, погладила нежно залысину. Дмитрий проснулся.
— Тамара? А где..? — сказал он, протирая глаза и видя, что Ольги нет.
— Пойдём, Дима. Вставай, пойдём со мной.
Голос её звучал столь обреченно, что не оставлял места возражениям. Вместе они поднялись по скрипучей лестнице на чердак.
— Что происходит, Тамара?
И она рассказала ему. Глотая слёзы, сидя на старом пыльном матрасе, рассказала всё, что
Интересный опыт