Она поползла быстрее и услышала, как сама тихо, по-собачьи, заскулила.
Десять метров. Самые длинные и самые лёгкие в её жизни.
В предбаннике стоял мрак, только через закопчённое оконце лежал на лавке косой лунный квадрат. Он велел сбросить халат, сесть на пятки. Она села. Спина прямая, сиськи вперёд, колени врозь. Геннадий снял со стены карманный фонарик.
Луч пошёл по ней медленно. По лицу, она зажмурилась. По шее. Задержался на груди, на тёмных торчащих сосках. Сполз по животу, по складке, которую она всю жизнь втягивала и которую сейчас не втянула. Остановился между ног. Её рассматривали, как рассматривают товар, вещь. Никто никогда не смотрел на неё так нагло и откровенно.
Он присел перед ней на корточки, взял за подбородок двумя пальцами.
— Рот.
Она открыла. Он собрал слюну, подождал. Ольга кивнула. Геннадий сплюнул ей на язык. Тёплое, чужое. Она держала рот открытым и смотрела ему в глаза, тяжело и возбуждённо дыша. Проглотила. Что-то внутри, державшееся двадцать лет, тихо хрустнуло и отпустило.
— Спасибо, — сказала она.
Он усмехнулся и показал фонариком на лавку. Сам не свой от происходящего, Геннадий просто отдался инстинктам, забыв, что перед ним Димкина жена. Ольга стала просто бабой, которая знала, чего хотела. Она хотела, он хотел. Остальное не важно.
Ольга легла грудью на доски, расставила колени на краю. Сиськи расплющились о шершавое дерево.
— Раздвинь себя. Покажи дырки.
Она потянулась назад, взялась за собственные ягодицы и растянула их в стороны. Пальцы дрожали и скользили. Луч упёрся прямо туда.
Хуже этой минуты и слаще этой минуты у неё не было. Она лежала раком, сама держала себя раскрытой, и чужой мужик разглядывал с фонарём её пизду и анус, как сжимается и разжимается внутри, на виду, под светом, и ничего не могла с этим поделать.
— Течёшь, как последняя... — сказал он. — Барыня.
Два его пальца прошлись по ней снизу вверх, собрали мокрое и сунулись ей в рот. Она обсосала. Солёное, скользкое. Застонала с пальцами за щекой.
Первый шлепок пришёлся снизу, по раскрытой мокрой пизде. Звук вышел чавкающий, срамной. Её подбросило.
— Стоп?
— Нет. Ещё.
Он бил вперемешку. По жопе размашисто, со звоном, так что кожа сначала немела, потом вспыхивала. И снизу, коротко, плашмя, по торчащим губам, и каждый раз из неё брызгало ему на ладонь. Задница горела, между ног всё распухло и пульсировало, и после каждого удара она сама отклячивалась обратно, подставлялась.
Он спросил, чего она хочет. Велел сказать словами.
— Хочу... — голос хрипел, — быть подстилкой. Чтобы ты решал, что со мной делать.
Он вошёл разом, на всю длину. Хуй у него был толстый, тяжёлый, её растянуло так, что перехватило дыхание и она вцепилась зубами в собственное предплечье. Он намотал её волосы на кулак, вжал щекой в лавку.
— Подстилка, значит.
Медленно, с оттяжкой, почти вынимая и вбивая обратно до шлепка яиц о её пизду. Вторая рука подлезла под неё, сгребла сиську, вывернула сосок.
Она лежала лицом в досках и сознание прыгало от одного чувства к другому: прохладное дерево под щекой; тянущая боль в корнях волос; горящая жопа, по которой бьют его бёдра; сосок, зажатый между тисков его пальцев; толстое, горячее, ходящее в ней, как поршень, с мокрым хлюпаньем на весь предбанник. Ольги Сергеевны не осталось. Была дырка, которую ебут. Из глаз тихо потекли слёзы облегчения.
— Хорошая блядь, — прошептал Геннадий слова, которых никогда не говорил женщине, но которые долгие годы рвались из него.
Ольгу скрутило. Она вскрикнула было, но он зажал ей рот ладонью. Она укусила его в мякоть под большим пальцем и выла в эту ладонь, пока её трясло и
Странные отношения. Чаcть 2