разошлись по одному, с тяжёлыми мыслями, но лёгким сердцем.
Катя не спала. Задница не давала лечь на спину, а на животе вспоминалась чужая подушка, внутри горело желание. Она стояла у окна в темноте и видела, как через сад возвращается мать.
Халат запахнут криво, пояс волочится по траве. Мать остановилась у крыльца, провела ладонью по губам, посмотрела на ладонь.
У бани огонёк зажигалки осветил широкие скулы и погас.
Катя сложила одно с другим за секунду. Сначала ничего не почувствовала. Потом поднялось, горячее, злое, от живота к горлу. Не за отца, на отца ей было плевать. Это была её лавка. Её предбанник. Она два вечера выпрашивала у него каждый шлепок. Он бил её и ни разу не тронул по-настоящему, стоял над ней с каменным хуем в штанах и держал свою границу. А матери, значит, можно. Матери он дал.
Рука сама полезла под резинку трусов. Там было мокро раньше, чем дошли пальцы. Она тёрла себя зло, быстро, глядя на красную точку у бани, и думала о ремне в шкафу. О том, что ладони ей больше мало. О том, что он нашёл подушку, не мог не найти, и промолчал.
А ещё есть Максим и Алина. Его дочка под её братом. Интересно, что скажет на это дядя Гена со своими порядками. И что он сделает с тем, кто ему об этом расскажет.
Катя кончила стоя, прикусив костяшку пальца, коротко и зло. Огонёк у бани описал дугу и погас в жестянке.
Глава 10: Алина и Дмитрий / Алина и Максим
В понедельник Геннадий с утра уехал в райцентр на подработку, Тамара тоже вышла на смену на почте. В зале спала Ольга — так и не дошла до мужниной спальни вчера. Катя раньше одиннадцати не вставала, кажется, из принципа.
Алина вышла в пасмурный сад в одном полотенце. Собирался дождь, и в воздухе стояла душная прохлада. Вода в душевой бочке за ночь подостыла, но Алине было не привыкать. Она повесила полотенце на гвоздь, задёрнула плёнку кое-как. Повернула вентиль. Прохладная вода коснулась кожи, заставила вздрогнуть, затопать ножками, тяжело задышать. Утреннюю сонливость как рукой сняло.
Дмитрий проснулся от беспокойного сна рано, вышел из спальни, посмотрел на спящую жену. Вчерашние события казались каким-то сном, кислотной смесью кошмара и мечты. Он знал, что однажды им всем предстоит тяжёлый разговор, но не сейчас. Сейчас нужно было умыться, поесть, подышать воздухом.
До умывальника он не дошёл. Услышав шум воды в летнем душе Дмитрий сделал пару шагов в сад.
За плёнкой стоял женский силуэт с поднятыми руками. Он шагнул ещё. В широкой, безответственной щели между каркасом и плёнкой он увидел Алину. Мокрое плечо. Грудь в мыльной пене, молодая, подтянутая, с крупным соском. Округлый живот, по которому бежала вода. Она повернулась, подвинулась, растирая мыло по бедрам, и он увидел её гладкую промежность.
Несколько часов назад он сосал грудь её матери, лизал мокрую пизду её матери, а сейчас смотрел, не в силах оторваться, на молодое тело дочери. Его обдало жарким стыдом, но глаза отказывались отвернуться. Она его, кажется, не замечала, и Дмитрий продолжил смотреть.
Алина смывала шампунь, запрокинув голову и зажмурившись. Когда она открыла глаза и проморгалась, на дорожке у душа кто-то стоял.
Дядя Дима. Вечно тихий, с брюшком, в мятой майке. Стоял столбом и смотрел прямо на неё.
Руки сами дёрнулись прикрыться и замерли на полпути. Он смотрел так, будто ему нельзя, и он прекрасно знает, что нельзя, и ничего не может с собой поделать. Взрослый мужик, почти ровесник отца, стоял перед ней беспомощный, не мог оторваться. Стыдно, неловко, оба это знают, оба
Да здравствует лифт!