Он почувствовал её голым животом раньше, чем успел что-то понять. Она была мокрая, вся, до ляжек.
— Ты чего такая?
— Потом. Вставь в меня.
Она сама стянула с него шорты, резко, не оставляя времени на сопротивление. Встал у него сразу. Она взяла его рукой, приставила к себе и опустилась одним движением до самого конца. Такой он её ещё не знал. Вошёл легко, резко, туго.
Она скакала на нём, упёршись ладонями в грудь, и матрас скрипел на весь чердак. Не останавливаясь, наклонившись к его уху, и двигаясь медленно, она заговорила:
— Меня сегодня видели. Голую.
Максим замер. Он ждал, что сейчас внутри поднимется что-то злое: кто, где, как. Вместо этого хуй дёрнулся в ней, сильно, сам по себе. Она это почувствовала и сжала его в ответ.
— Кто?
— Отец твой.
Отец. Максим закусил губу.
— Расскажи.
Он расспрашивал её будто про постановку кадра. Откуда он смотрел? С дорожки, там щель у столба, вот такая. Что было видно? Всё. Сиськи, живот, пизду. Долго он стоял? Долго, потом ведро не снёс. А ты прикрылась? Нет.
На каждый ответ он толкался в неё снизу.
— Покажи, как стояла.
Она стянула сарафан через голову. Подняла руки к волосам, как под душем. Груди поднялись следом, тяжёлые, с торчащими сосками, белые в сером свете из окна.
— Не двигайся.
Она застыла на нём с поднятыми руками. Он смотрел на неё чужими глазами, представлял себя на месте отца.
— И всё?
— Нет. Я потом сама.
И она рассказала про веранду. Про сарафан на голое тело, про ведро, про газету у него на коленях. Слова шли из неё грязные, каких она при Максиме ещё не говорила, и выговаривать их оказалось сладко.
— Я раком стояла, Макс. С голой пиздой перед твоим папой. Тряпкой возила, а у самой текло.
— Покажи мне.
Она слезла с него, повернулась спиной и наклонилась, уперев руки в матрас между его колен. Теперь он видел то, что было видно со ступенек веранды. Широкую белую задницу. Тёмную ложбинку между половинками. Гладкие мокрые губы. Он поднялся, приставил к ней член.
— Да... — пробормотала Алина. — Пожалуйста.
Максим вошел, раздвигая её пизду головкой, мокро, с чавканьем принялся трахать, держать за талию.
— А если б я плёнку совсем отдёрнула? — Голос у неё плыл. — Вышла бы к нему, мокрая. Здрасьте, дядь Дим.
— Он бы умер на месте.
— А если б он сейчас в люке стоял? И смотрел, как ты меня ебёшь?
Оба посмотрели на люк. Квадрат в полу был пуст, но она сжалась на нём так, что он зашипел сквозь зубы.
Внизу хлопнула дверь. Они застыли. Дождь по шиферу, шаги по дорожке, мимо, к дому. Сердце у неё билось, она задвигалась снова, сама насаживаясь на пульсирующий хуй двоюродного брата.
Когда шаги стихли, она слезла, повернулась лицом, села обратно и легла на него грудью. Глаза в глаза, совсем близко.
— Смотри на меня. Не отводи глаза.
— Смотрю.
— Я хочу, чтобы на меня смотрели, Макс. — Она выговорила это ему в самые губы. — Чужие. Другие, все. Чтоб стояли и смотрели, а я голая. Я с ума сошла, да?
— Нет.
Он двигался в ней снизу, коротко и глубоко.
— А я хочу смотреть, как на тебя смотрят.
Её затрясло раньше, чем он договорил. Она вцепилась зубами ему в плечо и кончала долго, толчками, сжимая его внутри и поскуливая ему в кожу. Он еле успел. Приподнял её за бёдра, выдернул, и его вылило ей на живот задницу горячими густыми брызгами спермы.
Потом они лежали, мокрые и липкие, и не расцеплялись. Дождь разошёлся и ровно барабанил по крыше. Сарафан
мои друг паша ч.2