видят друг друга и не признаются. Алина впервые в жизни ощутила такой прилив похоти, что ноги подкосились, и всё от одного запретного, тайного, но явного взгляда.
Алина отвела глаза, будто ничего не заметила. Набрала в ладонь мыла и принялась домывать грудь, медленнее, нарочитее. Приподняла одну, провела под ней ладонью, отпустила. Потом вторую. Повернулась боком, чтобы в щель попала и задница, наклонилась намылить колени. Сердце колотилось бешено. Она чувствовала его взгляд кожей.
На дорожке загремело ведро. Когда Алина всё-таки выглянула в щель, там были только яблони, а со стороны дома хлопнула дверь.
Она ещё долго стояла под холодной водой и не уходила. Соски затвердели то ли от холодной воды, то ли... Она провела рукой между ног, просто проверить, и пальцы поехали по скользкому.
***
За завтраком Максим рассказывал про запруду и про то, какой там будет свет после дождя. Алина кивала, не слушая. В голове крутилось одно: может, всё-таки показалось?
Дмитрий вышел на веранду с чаем и позавчерашней газетой и сел на ступеньки. На Алину он не взглянул ни разу, а вот она залившую его краску заметила.
Значит, не показалось.
Алина ушла к себе, сняла трусы и лифчик и достала из шкафа старый ситцевый сарафан, застиранный до того, что на свет сквозь него было всё видно, который она давно не надевала, но выбросить жалела. Постояла перед зеркалом. Довольная, сходила в сени за ведром и тряпкой и вышла на веранду.
— Пол помою, а то натоптали, — объявила она. Дмитрий, всё еще сидящий на ступеньках, что-то буркнул в ответ.
Мыьб она принялась внаклонку, без швабры. Начала от дальней стены, лицом к нему. Вырез сарафана сразу отвис, и груди закачались в нём свободно, вразнобой. Глаз она не поднимала. Смотрела на доски, на мыльную воду, на собственные руки и слушала.
Перестала шуршать газета. “Фррр” — он шумно отхлебнул горячего чаю, поперхнулся и долго кашлял в кулак. Потом газета легла ему на колени, плашмя, и больше оттуда не поднималась.
Вот оно, опять. Это чувство, когда оба знают, что происходит, и оба притворяются, чтобы соблюсти приличия, оба неуверены — а вдруг случайность? А вдруг только кажется? Соски встали и тёрлись о ситец при каждом движении.
— Алиночка, я, может, пойду? Мешаю тебе тут.
Голос у него был сиплый.
— Сидите, дядь Дим, вы не мешаете.
Алина подняла лицо. Он смотрел ей в вырез и не успел отвести глаза. Покраснел так, что стало его жалко.
Жалко и немножко смешно. Он был ей никто: немолодой, рыхлый, с потной лысиной. Позови он её куда-нибудь, скажи что-нибудь, она бы расхохоталась ему в лицо. Дело было вообще не в нём. Дело было в том, что на неё смотрят, и не могут перестать, и мучаются. И чем сильнее он мучился, тем слаще ей становилось.
Она развернулась к нему спиной. Наклонилась низко, не сгибая ног. Подол пополз вверх по ляжкам. Со ступенек сейчас видно всё: голый широкий зад и её узкую, гладкую щёлку в соблазнительных складках. Дядя Дима, кажется, даже дышать перестал.
Она текла, и тяжело дышала, долго возя тряпкой по одному и тому же месту.
Зашуршала газета.
— Я это... Тамаре там обещал... Я пойду...
Он ушёл боком, прикрываясь газетой, как щитом. Алина разогнулась. Руки дрожали. Она бросила тряпку в ведро посреди веранды и пошла искать Максима.
***
Он сидел со своей камерой на чердаке. По шиферу уже стучали первые капли, в окне висело серое небо. Максим сидел на матрасе, привалившись спиной к балке, и листал кадры на экранчике камеры.
Алина поднялась молча. Забрала у него камеру, положила на пол, задрала сарафан до пояса и села на
секси девочка